Здесь, в Джунипере, продолжал он, в продовольственном отделе состоится однодневная распродажа хлебопекарной продукции, а также в секции автомобильных запчастей начнется недельная акция продажи антифриза и незамерзающей жидкости для омывания стекол.
Закончив рассказывать о новостях, мистер Лэм перешел к той части, которую Шеннон терпеть не могла.
К ритуальным песнопениям.
Мистер Лэм встал перед строем сотрудников, обвел взглядом их лица, затем указал на стоящую в середине Мей Браун. Шеренга разделилась в этом месте: Мей и все те, кто стоял слева от нее, отошли к противоположной стене бетонного коридора, мистер Лэм остался стоять посредине.
– Итак, – сказал он, – повторяйте за мной: я всецело предан «Хранилищу».
– Я всецело предан «Хранилищу».
– «Хранилище» значит для меня больше, чем моя семья, больше, чем мои друзья.
– «Хранилище» значит для меня больше, чем моя семья, больше, чем мои друзья.
Шеннон видела свою сестру, стоящую у стены напротив. Сэм распевала во весь голос, захваченная происходящим подобно фанатичному члену религиозной секты, и Шеннон, увидев свою сестру в таком исступлении, ощутила смутное беспокойство. Самой ей подобные песнопения не доставляли никакого удовольствия. От своих родителей она унаследовала презрительное отношение к конформизму в любом его проявлении, и то обстоятельство, что Сэм так безропотно повиновалась навязанному восторгу, насильно принужденным товарищеским отношениям, вызывало у нее тревогу.
Песнопения завершились непременным «Да здравствует “Хранилище”!», после чего все сотрудники группами по пять человек поднялись наверх, готовые приступить к работе.
Это произошло незадолго до полудня.
Ее поймали.
В каком-то смысле это явилось облегчением. Все это время Шеннон, работая в торговом зале, со страхом думала о том, что столкнется здесь с отцом или матерью. Короткие передышки случались только тогда, когда она уходила на склад или в подсобное помещение, закрытое для посторонних. С самого первого рабочего дня она жила в нескончаемом ужасе сознания того, что родители рано или поздно обязательно узнают, что она устроилась на работу не к Джорджу, а в «Хранилище».
К счастью, когда это наконец произошло, с ней рядом была Сэм. Сестра забежала к ней, чтобы одолжить двадцатипятицентовую монетку для автомата с кока-колой в комнате отдыха, и Шеннон рылась в кошельке, как вдруг, подняв взгляд, увидела своих родителей, целенаправленно направлявшихся к ней.
У нее во рту мгновенно пересохло.
Родители остановились перед прилавком. Рот отца сжался в угрюмую прямую линию.
– Ты нас обманула, Шеннон.
Девушка не знала, что ответить, как себя вести. Родители никогда ее не били, редко вообще наказывали ее, но вот сейчас она стояла, боясь смотреть им в глаза. Ну почему она совершила такую глупость? Что на нее нашло? Шеннон стояла, уставившись на свои руки, которые не тряслись только потому, что она с силой прижала их к прилавку.
– Разве мы не говорили об этом? – спросил отец.
Подняв взгляд, Шеннон слабо кивнула.
Отец посмотрел ей в глаза.
– Я хочу, чтобы ты уволилась отсюда. – Он переглянулся с матерью, и та кивнула. – Мы оба этого хотим.
– Она не должна вам подчиняться, – вмешалась Сэм.
– А я говорю, что она должна отсюда уйти.
– А почему вы не спрашиваете у Шеннон, что она сама думает?
Шеннон снова уставилась на свои руки. Она не хотела увольняться из «Хранилища», но ей не хотелось также и делать больно родителям, однако совместить это было нельзя. Просто невозможно. Наверное, вот что понималось под тем, чтобы повзрослеть и уйти от родителей.
«“Хранилище” значит для меня больше, чем моя семья, больше, чем мои друзья».
– Мне нравится здесь работать, – наконец решилась Шеннон.
На этот раз заговорила мать.
– А мне это не нравится, – сказала она. – Здесь нездоровое место.