— Гм, — ухмыльнулся Джалал. — Гм… Ретик дал вам лук, вы можете сделать свое дело, и никто вас не остановит и не помешает вам никто, но только при одном условии.
— При каком условии?
— К нам тут приехал проверяющий, живет у нас тайно, как обычный турист, купается, на парашюте летает… От него зависит, сколько нам звездочек присвоят. Мир Запада на этом и стоит, понимаешь, — сколько тебе звездочек поставят, столько в следующем году и наваришь. У нас их уже пять, но это не предел. Мы хотим стать супер-ол-инклюзив хотелем, понимаешь?
— Да…
— И теперь все зависит от тебя.
— От меня?
— Да от тебя, ты что, глухой, что ли?
— Нет, просто я поддерживаю стиль нашего общения.
— Какой еще стиль?
— Мистически-сакральный…
— Нет… нет, у нас обычный стиль общения. Ты окажешь услугу мне, моему отелю, а мы — тебе. Вы сделаете то, что хотели, но прежде ты должен переспать с этим проверяющим…
— С кем?
— С критиком отельным ты должен переспать!
Я откусил кусочек кунжутной халвы. Маленький кунжутик тут же попал мне под пломбу. В зубе защемило. Я заворочался. Джалал смотрел на меня и ждал.
— Его номер — тысяча девятьсот шестьдесят девять… он ждет тебя.
— Ах, вот как уже… меня ждут…
Я встал, взял тарелку.
— Можешь не убирать… здесь же все ол инклюзив!
Я поставил тарелку обратно. Убирать ее я и не хотел, просто почему-то решил взять халву с собой в номер 1969. Странно, почему я даже не стал спорить, а ведь переспать мне предстояло мало того что с турком, да еще и с отельным критиком, да еще и с мужчиной. Хотя почему я так решил, что с мужчиной… критик, он может быть и женщиной… пекарь, парикмахер, учитель, — все они могли быть и тем, и тем…
— Да, — окликнул меня у самого выхода Джалал, — среди вас предатель!
Я пошел наверх. Пешком. С мыслью о предателе и о прекрасной турчанке, которая вполне могла бы оказаться этим критиком. Что делает предатель среди нас? Предает? Кого? Нас предавать не в чем. Тогда что? Наше дело. Какое? Убийство судьи. Зачем ему это надо? Бедный предатель, как ему тяжело быть среди нас. Я сбросил со своего живота ногу Пепси и вошел в номер 1969. Комната была в полумраке, откуда-то раздавались приглушенные турецкие мелодии, очень напоминавшие старинную песню В. Высоцкого про альпинистку-скалолазку. Рядом с кроватью горел светильничек, занавешенный красным платком, от этого полумрак выглядел ярко-красным. Кто-то, изогнувшись, лежал на кровати в ожидающей позе. Пока можно было разглядеть лишь удивительно соблазнительные гольфы, надетые на очаровательные ножки. Пальчики под гольфами шевелились и, казалось, подманывали меня к кровати. Я подошел поближе. Передо мной лежал во всей своей спортивной амуниции лысый судья. Нога Пепси сделала свое дело — я проснулся. Наташа спала, Пепси тоже спал. Не спал Хот-Дог. Он смотрел телевизор. Там опять шли новости. Показывали какой-то городок в Ираке, военных. К комментариям я не прислушивался, наверняка ничего нового.
Хот-Дог прочитал стихи. Он сам их писал. И стихи получались такими красивыми и точными. Короткие, но всего вполне было достаточно, чтобы догнать и смысл и поэтику, о которых Хот-Дог не имел никакого представления. Причем вдохновиться Хот-Дог мог чем угодно. Вот сейчас он вдохновился этим бесконечным выпуском новостей. Однажды, вдохновившись каким-то мужским глянцевым журналом, Хот-Дог написал:
Скорее всего, Хот-Дог был гением. И главное, стихи его были такие, — раз услышишь, потом уже никогда не забудешь.
Это Хот-Дог расстался с кем-то и начал переосмысливать свой жизненный путь, а я запомнил.
Это когда Хот-Дог узнал, что болен гепатитом.
— Пора Пепси будить! Семь часов.
— Да… что там нового?
— Все по-старому… я все жду, когда президент выступит и скажет: улыбнитесь, вы все в скрытой камере. И флаги красные взовьются, и снова СССР, Берлинская стена из земли выдвигается…
— Уже не скажет, может, и хотел бы, но момент пропущен…
— Ничего… момент всегда найти можно… Пепси!