Халулаец: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ага. «Реал» возит.

— Месси играет?

— А то! Иньеста голевую отдал. Ты чё сел-то?

— А чё?

— Подруга твоя где?

— Ой, блядь! У меня от жопы отлегло, я все забыл!

— Ты как ее оставил-то?

— Убежал просто...

— И чё скажешь?

— Не знаю.

— Скажи, что в сортир приспичило, а говорить было неудобняк.

— По-большому типа?

— Ну да. Шаурму мотанул днем, вот дно и пробило.

На том и разошлись. Артюхин побежал искать Петухову, а Марамыгин поехал сидеть на лавке.

После пикника

На Пролетарке есть сосновый лес, а в лесу карьер, где ЗСП песок добывает. Там на дне вода какая-то, а теперь сосенки маленькие растут, потому что экскаваторы весь песок выбрали и сейчас в другом месте роют. На этом карьере пролетарцы шашлык варганят, когда Первомай и весне порадоваться охота. А пока не Первомай, пока апрель, там нет никого, и только обрыв голый и вороны иногда летают. На днях подсушило чуток, и я Юлю в поход сгоношил. Бутербродов навертели. Термосок. Рюкзаки снарядили. Ножик-спички. До речки Гайвы. Пехом. Там лесной массив трасса прорезает, а по центру трассы отбойники стоят. Промеж отбойников — столбы. А в одном месте столба нет. Щель метровая зияет. Это единственный участок, где дорогу можно перейти, чтобы через отбойник не перелезать. Перелезть, конечно, плевое дело, только очень уж грязно. Машины на огромной скорости несутся и прямо брызжут из-под колес гнусью всякой.

Мы с Юлей из дома в пятницу поутру вышли, часов в девять. План был такой: до Гайвы, там пикничок — и обратно. Неторопливым шагом. Нам не так уж обязательно было до Гайвы доходить, потому что главное — лесом надышаться, головой повертеть, по земле походить, а не по снегу.

Я вообще заметил, что за год как бы четыре жизни проживаю. Паша-летний, Паша-осенний, Паша-зимний и Паша-весенний соответственно. Летом, например, я загорелый, болтливый и уверенный. Осенью — молчаливый, лицом серый и на подъем труден. Зимой нервным становлюсь. Меня будто невидимый лед сковать пытается, а я на него то грудью бросаюсь, то прогибаюсь обессиленно. А весной оттаиваю. Думы всякие стремительные внутри зарождаются. Я их пока не воплощаю, но уже собираюсь. Улыбаюсь, как вдова, у которой муж нашелся, когда его все утопшим считали. Это непросто на самом деле. Человек — существо консервативное. Не любим мы перемены, мы про них только говорить любим. А тут они еще и нечаянные. То есть предначертанные. Мы порой и сами не замечаем, какими разными в течение года бываем. Можно сказать, четыре человека в одном теле живут и промеж собой никогда не встречаются. Конечно, это не совсем разные человеки, потому что недра личности их как бы пуповиной связывают, но все равно отличия есть.

О такой вот ерунде я думал, когда мы с Юлей из подъезда вышли, чтобы в походик идти. Пролетарка в апреле блеклая. Дома пошарпанные стоят, некрашеные. До Девятого мая время-то есть, вот Демкин и не спешит своих маляров на фасады напускать. А числа двадцать девятого обязательно напустит. Меня одна промышленная малярша в том году чуть до инфаркта не довела. Я у окна стоял и кофе пил, а она спустилась резко с десятого этажа и как бы внезапно напротив меня материализовалась. С той стороны окна. А ты ведь никак не ожидаешь увидеть человека, когда на девятом этаже живешь. Птичку еще куда ни шло. А тут целая девушка с валиком. Я и кофе пролил, и вскрикнул даже подранком от такого явления. Целый день потом вспоминал, похохатывал.

Ладно. Вышли мы с Юлей из подъезда и в лес двинули. А на пятаке возле бывшего «Вивата» Генка стоит. Генка плохой совсем, потому что «медицину» пьет. У него батя лежачий, и Генка через это еще больше пьет. Я с Генкой всегда за руку здороваюсь, потому что мы с ним раньше вместе «медицину» пили. Я теперь не пью, конечно, но с Генкой все равно здороваюсь и мелочь ему даю, чтобы никто не подумал, будто я зазнался. Я даже его чуть-чуть люблю, ведь он незлобивый и малахольный. Ему как бы ничего от жизни не надо, и от этого равнодушия в нем доброта образовалась. Генка не живет, а словно пикникует на обочине, где мимо жизнь проносится, а он на нее глядит прозрачными глазами и улыбается деликатно, чтобы, видимо, не вспугнуть. Юля Генку не любит. Она вообще алкашей не очень. Я ее не виню. Юля алкашом никогда не была и поэтому за Генкиной алкашностью Генку не видит. Так богатые за чужой бедностью бедняка не замечают. Или пуритане какие за гейством человеческим человека не признают. Общемировая проблема, чего тут. Даже Драйзер, говорят, о ней писал.

Генка меня шагов за двадцать приметил. Не то чтобы оживился, но глазками заблестел. Как же — мелочь пожаловала. Поздоровались. Смотрю — у Генки губа нижняя раскурочена. Да так, знаете, раскурочена, что губы будто бы три. Юля подходить не стала. Неподалеку тормознула, спиной выражая недовольство. «Чего, — говорю, — с губой?» А Генка лыбится малахольно и рукой машет. Пустое типа. Я мелочь выгреб, сыпанул Генке в руку. Тот принял, но без энтузиазма. В аптеку даже не ринулся, как обычно. Опустил мелочь в карман и спрашивает: «Ты куда пошел?» «В лес, — говорю. — Пикниковать. Бутеров навертел. До Гайвы». А Генка вдруг: «Можно с тобой?» И тут же, пока я отказать не успел: «У меня батя помер». Я аж сглотнул. На Юлю посмотрел тоскливо. Будет мне дома за такого попутчика. «Отмучился, — говорю, — батя твой. Мои соболезнования». Может, думаю, Генка пить бросит? Все-таки за лежачим стариком ухаживать тяжко. А Генка свое гнет: «Можно с тобой или нет?» «Можно, — говорю. — Пошли». А он: «А жена твоя чего скажет?» А я: «Да уж чего-нибудь скажет, будь спокоен». Сбегал Генка за фунфыриком, и двинули мы в лес. Пока он в аптеку ходил, я Юле ситуацию обсказал. Типа не отшивать же его, когда у человека отец помер? Она, конечно, обломалась, но ругаться не стала.

Пошли. Вначале по зээспэшному тротуару чапали, где люди бегают. Потом к дачам свернули. Там промеж ними проход есть, который аккурат на карьер выводит. Обычно Генка чего-нибудь болтает, а тут всю дорогу молчит. И фунфырик бодяжить не думает, хотя у меня бутылка воды из рюкзачного кармана торчит. Юля тоже к беседам не расположена. Дуется на меня, что я Генку взял. Позади идет. На правах слабосильной девочки. А на самом деле она резвее меня шагать может. Странная такая прогулка. Вроде втроем идем, а вроде — по одному. Неуютно как-то. Чтобы разбавить атмосферу, я сам с Генкой заговорил.

— Когда похороны, Ген?

— Две недели назад были.

— Ясно. Как прошли?

— Не ожил.

— Чего?

— Не ожил, говорю.

— Дерзишь, приятель.

— Как прошли, как прошли... Закопали, и все!