Халулаец: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вдруг я почувствовал на своем лице чужие глаза. Заозирался и встретился взглядом с конопатой девчонкой. У нее были голубые глаза, в которых плясали бесята. Я забил на крикуна и стал в них смотреть, как бы пробиваясь сквозь отчуждение. Мы с ней, конечно, немножко улыбались, но не ржали. А потом я приехал на «Площадь Восстания», поднялся из метро и пошел по Невскому. А Оля мне полчаса мозг выносила. Чё я на рыжую девку пялился и все такое. Вот, Оля, объясняю. Надеюсь, достаточно развернуто, чтобы ты почувствовала себя в безопасности.

Счастливый Пушкин

Виталий и Анжела сошлись два года назад. Она работала в «Евросети» продавцом-консультантом и обожала Инстаграм. Ни то, ни другое в двадцать три года не считается преступлением. Еще Анжела любила дискотеки и необременительное веселье. Уважала шампанское «Боско». Курила тонкие сигареты «Вог». Раз в месяц посещала маникюрный салон. Мечтала о пышной свадьбе. Смотрела телепередачи аналоговых телеканалов. Сдобная, кипучая, чуть нагловатая — от нее исходила вулканическая энергия. Виталий был иного замеса. Созерцатель и молчун, он мог часами читать исторические книжки, размышлять о смысле жизни, гулять по осеннему лесу в декадентском настроении. Его витиеватая речь изобиловала внезапными цитатами из Овидия, Библии, Венечки Ерофеева. Он искренне не считал, что ему должно быть хорошо всегда. Такие закидоны вполне простительны двадцативосьмилетнему парню.

Главной заковыкой Виталия было его происхождение. Исторгнутый из рабоче-крестьянской среды в осмысленное существование, он захватил с собой некоторые дурацкие привычки. Например, парень выбирал девушек исключительно по внешности, самому себе не отдавая в этом отчета. Так нувориш продолжает держать нож левой рукой, искренне не понимая, почему королева морщится. Собственно, причин, по которым Анжела и Виталий съехались, было четыре: Виталий любил пышных девушек, Анжела любила высоких брюнетов, Виталий жил с мамой в однокомнатной квартире, Анжеле влетал в копеечку съем однушки.

Иными словами, молодые сошлись не потому, что были духовно близки, и не потому, что противоположности притягиваются, а потому, что у нас ипотека дорогая. Ну, и секса хочется.

Визуально совместный быт Анжелы и Виталия протекал гладко. Она торговала телефонами, Виталий реставрировал ванны. Вечерами они встречались на кухне. Ужинали. Занимались любовью. Иногда ходили в ресторан. Иногда ходили в кино. Иногда просто ходили. Например, по городу. Приглядывались. Притирались. Через месяц Виталий пукнул в присутствии Анжелы. Еще через месяц Анжела пукнула в присутствии Виталия. Их связь окрепла. Маски сползали с лиц. Спустя полгода они сползли совершенно. Виталий осознал это внезапно. Он читал новый роман Мариши Пессл, когда в комнату вошла Анжела и включила телепередачу «Давай поженимся!».

— Анжела, я читаю.

— А я смотрю телевизор.

Виталий промолчал и ушел в ванную. Вскоре он стал проводить там целые вечера.

Прошла неделя. В полной мере ощутив, что что-то идет не так, парень стал звать Анжелу на всякие свидания. Например, они сходили на спектакль и в киносалон «Премьер». Оба мероприятия показались Анжеле скучными. Чтобы познакомить Виталия с яркой жизнью, она повела его в «Май тай» и «Блэк бар». Оба заведения парень нашел глупыми. Виталий был на том этапе человеческой жизни, когда отвечать на все вечные философские вопросы уже не хочется, а вот ответить хотя бы на парочку просто необходимо. Он уже побродил по клубам, уже попил до рассвета, уже переболел творчеством Курта Кобейна. Анжела находилась посреди этого заболевания. Философию она именовала шмаласофией, а Виталия все чаще называла нудным.

В общем-то, к десятому месяцу совместной жизни никакой особой совместной жизни между ними не было. Анжела каждую неделю врала про корпоративы и уходила на дискотеки. Виталий читал книжки и гулял в лесу. Даже покупка кота не смогла их сблизить. Собственно, когда дело уже шло к мирному расставанию, в силу вступили секс и практицизм. Общеизвестно: когда семейную пару не связывает ничего, кроме секса, секс становится потрясающим. Секс — это объективация. То есть объективированная попытка преодолеть отчуждение. Соответственно, чем сильнее отчуждение, тем яростней эта попытка. Это как пытаться вытащить кусок мяса спичкой — ты как бы одновременно его и вытаскиваешь, и заталкиваешь глубже, при этом остановиться нет никакой возможности. С практицизмом еще проще. Виталий не хотел возвращаться к маме, а снимать квартиру одному, будучи реставратором ванн, не получилось бы.

Анжела самостоятельно платить за квартиру тоже не могла. Молодые стали ссориться. Страстно мириться. Виталий ударился в просвещение. Его изощренные попытки наградить Анжелу святой народной простотой все чаще увенчивались успехом. Например, ее нежелание читать книги он объяснял мудрой фразой «Во многом знании — много горя». А влечение Анжелы к тупым передачам оправдывал способностью черпать душевную пищу даже из неглубокого. В ответ на просвещение Анжела хрипло смеялась и поводила грудью. Темпераментные стычки между молодыми перемежались многодневным молчанием. Он и она потихоньку смирялись с нелюбовью. На двенадцатом месяце жизни оба пришли к ясному пониманию, что совместный быт и привычка достаточные основания для брака. Виталий и Анжела напоминали алкоголиков, для которых самое главное — уважение. Я не сомневаюсь, что роковой брак был бы заключен, если бы не случай.

Аспирант Миша Касатонов, школьный приятель Виталика, неожиданно нагрянул в Пермь из Петербурга. Друзья встретились в «Центральной кофейне». Они оба были смущены, потому что много лет не виделись. Миша тоже читал Маришу Пессл. За обсуждением книги и Петербурга пролетело три часа. Под занавес встречи Виталий искренне недоумевал, почему Миша Касатонов не женщина. Или почему не женщина он. Хотя бы по этим фантазиям можно судить о глубине мучений молодого человека. Уже прощаясь, Миша подарил другу петербургские юмористические сувениры: гипсовый бюст Пушкина размером с два кулака и «Повести Белкина». Пушкина Виталий очень любил. Он совершенно не разделял мейнстримное к нему отношение и считал его чуть ли не единственным русским писателем, способным передать оттенки нежности и счастья. И хоть бюст был штамповкой, а «Повести Белкина» Виталий читал много раз, подарок он принял с трепетом и придал ему даже слишком большое значение.

Смешно, но когда он поставил Пушкина на телевизор, то вдруг осознал, что перед ним самое родное лицо в квартире. Вечером, когда Виталий реставрировал ванну, это лицо было раскрашено красным кислотным маркером. Анжела нарисовала «смешному кудряшу» усы, вампирские клыки и шрам на шее. Потом отошла, полюбовалась и добавила внушительный фингал. Когда Виталий вернулся домой и все это увидел, он вдруг встал перед Анжелой на колени и страшно заорал:

— Ну почему? Почему тебе это смешно? Я не понимаю! Это ведь Пушкин... Ну, Пушкин. Пушкин. Пушкин...

Анжела была лаконична:

— Пушкин-шмушкин.

Виталия будто бы стеганули кнутом по глазам. Он резко зажмурился и как бы завис. А потом быстро промчался по квартире и побросал вещи в большую спортивную сумку. Полетел туда и бюст Пушкина. В тот же вечер парень вернулся к маме. На следующий день он остыл и захотел помириться с Анжелой. Уже потянувшись к телефону, Виталий мазнул взглядом по комнате и снова увидел разрисованного поэта. Вернул руку. Через два месяца он встретил одну филологиню и теперь очень счастлив. Анжела тоже не внакладе. Она сошлась с коллегой по работе, на которого давно поглядывала с интересом. Видите, как Александр Сергеевич все хорошо устроил? Сейчас вместо одной несчастной семьи в Перми живут две счастливые.

Переписка Шлихтера

Семен Абрамович Шлихтер, мой давний знакомец, писал книги и преподавал в университете. Он был женат на Зое Шлихтер. То есть в девичестве она была Розенблюм, а Шлихтер, понятное дело, стала потом. Чисто визуально их пара вызывала во мне улыбку. Семен Абрамович был высоченного роста, кадыкаст, сухопар, а ходил дергано, будто ежа проглотил. Зоя, наоборот, была маленькой, округлой, с такими, знаете, плечами, про которые принято говорить, что девушка ими поводит. Внутренне они различались едва ли не в большей степени. Семен Абрамович предпочитал быть серьезным мужчиной с поджатыми губами и прищуренным взглядом. А еще он был эгоистом, как и все писатели. Это уже не зависело от его предпочтений, а злонамеренно прилагалось к профессии. В молодости этот эгоизм можно было списать на непосредственность. В старости он приобрел характер вредных закидонов. Такой, знаете, деспотизм, припорошенный высшим образованием.

Зоя была хорошей. Такой смешливой, а потом ироничной женщиной, которая даже над евреями могла посмеяться, а не обидеться за них на весь мир. Как бы в унисон округлой внешности, внутри Зоя тоже была округлой, то есть смягчала мужа да и вообще любую ершистость. Она всю жизнь проработала в школе, а в свободное время радела о карьере Семена Абрамовича. Ну как радела. Она была его улыбчивой прислугой. Не сказать чтобы Семен Абрамович был бесконечно талантлив, однако он был достаточно талантлив, чтобы воспринимать Зоину жертву как должное. До сорока лет (муж и жена были ровесниками) они жили весьма сносно в нравственном смысле. Родили двух сыновей — Германа и Якова. Читали друг другу книжки перед сном. Вообще, в их трехкомнатной мотовилихинской квартире было уютно. Уютно не в плане расстановки стульев, а в плане атмосферы. Они даже девяностые пережили с достоинством и пониманием, как приезд сумасшедшего родственника.

А вот после сорока Семен Абрамович впал в легкое кобелячество. Писательский талант истончался, и его надо было подпитывать голой эмоцией. В каком-то смысле Семен Абрамович в этом не виноват. Главным образом он был не виноват в своем собственном смысле, потому что в Зоином смысле он был виноват полностью. Человек порядочный, Семен Абрамович не мог не рассказывать жене о своих похождениях. Это такой особый вид порядочности, когда после согрешения охота покаяться, чтобы, видимо, уровнять. Этот драматический театр продолжался десять лет. Не ежедневно десять лет — Семен Абрамович все-таки не конь, — а десять лет с приличными перерывами. Оба, конечно, измучились, но в ту пору Семену Абрамовичу писалось исключительно хорошо.

Правда, этот факт не сильно согревал Зоино сердце. То ли из-за этой нервотрепки, то ли еще из-за чего, но после пятидесяти здоровье Зои накренилось. Эти затруднения, плюс возраст, положили конец писательским выкрутасам Семена Абрамовича. Он остепенился, и семья, наконец, зажила нормальной пожилой жизнью. Яков и Герман к тому времени кончили уже университет и вовсю жили отдельно, совершая карьеру. В шестьдесят три года у Зои вылез рак. Сначала он вылез в груди, а потом, как лесной пожар, распространился по всему организму. Семен Абрамович переехал жить в больницу. Держал Зою за руку. Молча задыхался в туалете. А умирающая Зоя смотрела на него и вспоминала его измены. Когда постоянно больно или невесомо, если морфий, в голову лезет либо дрянь, либо самые яркие моменты жизни.

Так уж получилось, но самыми яркими моментами Зоиной жизни стали измены мужа. Перед смертью она позвала к себе сыновей, выставила Семена Абрамовича за дверь и о чем-то долго говорила с Яковом и Германом. Семен Абрамович не придал этому значения. Он был убит горем, чтобы теряться в догадках. Через три дня Зоя умерла. В тот год «Северное» было закрыто на расширение, и ее похоронили на «Банной горе». Через год сыновья поставили маме мраморный памятник. Они взяли его на себя и не позволили Семену Абрамовичу вмешиваться. Когда памятник был установлен, муж купил четыре гвоздики и приехал на кладбище. Был июль. Погост цвел липой и ромашками. Походкой снова безутешного мужа Семен Абрамович подошел к Зоиной могиле. Поднял глаза. Прочитал надгробную надпись. Вскрикнул.

На памятнике было написано: Здесь лежит Зоя Моисеевна Шлихтер, она была отличной матерью, хорошей женой, но замуж могла бы выйти и поудачнее. Оскорбленный Семен Абрамович стал звонить сыновьям. Сыновья сказали, что надпись — мамина предсмертная воля и цензуре не подлежит. Расстроенный вдовец убежал с кладбища и провел бессонную ночь, изобретательно ворочаясь в постели. Утром он вернулся на могилу с гвоздем. Присев у надгробия, Семен Абрамович нацарапал: Зоя, ты не права. Если подумать, я тоже мог бы жениться поудачнее.

Прошел месяц. Семен Абрамович немного успокоился, купил богатый венок и снова приехал к жене на могилу. Под его надписью красовался ответ: Если бы молодость знала, если бы старость могла... Суеверный ужас охватил Семена Абрамовича. На кладбище не было ни души. Тихо качались липы. Мир вдруг показался ему таинственным, как в детстве. Сбегав в машину за отверткой, он постоял над могилой и решил промолчать. А потом нанял гравера и убрал переписку. А надпись жены оставил. Пусть будет. Чего уж теперь...

Анютины глазки

Евгений Борисыч любил гулять где попало. Не все любят гулять где попало. Некоторым подавай культуру, парки ухоженные, досуг и архитектуру. «Зарядье» какое-нибудь, Петербург, столичные штучки. Есть такие, знаете, морщеносые люди, у которых на лице провинция, а в душе — Москва. Евгений Борисыч был иного заквасу. Ему нравилась Пермь, как собственная левая рука. Левая, конечно, не правая, многого не умеет, но без нее как-то неуютно. Кто-то может подумать, что такое отношение к городу Евгений Борисыч из чего-то вынес. Например, в Перми с ним случился невозможный роман, и поэтому Евгений Борисыч любит везде гулять и всем любоваться. Или наоборот, тут у него умер самый дорогой человек, и город превратился в памятник не художественного, а экзистенциального значения. А может, он в Перми просто всю жизнь прожил: юнел, молодел, зрел и старился. Пшеничный такой колосок, тем более что Евгений Борисыч был русоволосым.

Однако хоть с ним случилось и первое, и второе, и третье, Пермь Евгений Борисыч полюбил издалека. Он уехал в Петербург и через три дня полюбил Пермь. Петербург показался ему объектом, а Пермь — субъектом. Но это если философски, а если без экивоков, то в Перми Евгений Борисыч действовал с городом заодно, а в Петербурге — как бы на его глазах. Евгений Борисыч думал так: «Если из Перми удалить всех людей, то никакой Перми и не будет, а если из Петербурга удалить всех людей, то Петербург станет только краше». Конечно, петербургскую архитектуру он оценил высоко, вы не подумайте, что герой идиот, но все-таки он оценил ее двусмысленно. Ему показалось, что красота, в отличие от утилитарности, требует некоторого соответствия. Как бы исподволь налагает обязательства. В каком-то смысле Петербург походил на стихи, а Пермь напоминала крепкую прозу. Читать стихи долго Евгений Борисыч не мог. Хорошие стихи пронзали его насквозь, а пронзаться насквозь три часа кряду противоестественно. Зато прозу, если это какой-нибудь Ли Чайлд или Акунин, легко читать сколько угодно. Можно сказать, Евгений Борисыч убрал Петербург на пыльную полку, где лежали Пушкин и Федерико Гарсия Лорка. Это как с фильмом «Гражданин Кейн». Все согласны, что фильм великий, но смотреть предпочитают «Мстителей».

Евгений Борисыч вернулся из Петербурга в Пермь гулятельным человеком. Он гулял по городу с тем чувством, с каким человек ощупывает левую руку, когда шел по правой обочине, а рядом машина на скорости просвистела.