— Да, — говорит заключенный Z. — И приятных праздников тебе с твоей мамой. Я отсюда никуда, так что увидимся.
— Конечно, — говорит охранник и запирает за собой тяжелую дверь.
Чувствуя, что слишком захмелел, чтобы вести машину, и рассчитывая протрезветь за оставшиеся два часа рабочего дня, он сидит в темной каморке, которая все эти годы служила ему офисом.
Он нажимает на клавиши и двигает мышку, выбирая, какую из картинок увеличить.
Лучший ракурс дает видеокамера над дверью. Как будто он, охранник, самолично парит в камере над заключенным и глядит вниз.
Он смотрит на своего друга, сидящего в одиночестве на койке. По тому, как заключенный сгорбил плечи, невозможно понять, то ли он тихо плачет, то ли просто разглядывает пальцы своих ног.
Посидев так, заключенный Z выпрямляется. Тянется к подарку и берет пакет в веселой обертке. Бережно разворачивает бумагу, как будто думает использовать ее для подарка еще кому-то.
Охранник видит, что заключенный, в кои-то веки, смеется. Его ежегодный халат.
Заключенный Z поднимает его повыше — цвет теперь другой. Он встает, накидывает халат, запахивает, опускает руки…
Заключенный Z опускает руки и заводит их за спину: привычка, которой он, к его удивлению, так и не утратил. Или он успел уже бессознательно воспринять то, что теперь входит в его сознание… быть этого не может.
Этот халат — с поясом. Пояс висит сзади, продетый в петли.
Вначале заключенный Z свободно завязывает его вокруг талии. Затем развязывает и стягивает поясом халат потуже.
Неужели охранник забыл?.. Невообразимо.
Охранник сидит в темноте за своим столом и смотрит, как заключенный Z завязывает и развязывает, завязывает и развязывает пояс. А потом вытаскивает его из петель.
Заключенный Z держит пояс перед собой двумя руками, концы свисают справа и слева.
Охранник смотрит, как заключенный, его друг, медленно поворачивает голову и сосредоточивает взгляд на видеокамере над дверью. Они хорошо друг друга знают.
Охраннику кажется, что между ними сейчас ничего нет — ни экрана, ни видеокамеры, ни стен, ни металлических дверей, ни цифири, которая катится волна за волной, кодируя и выстраивая видимую ему картинку. Для него осталось одно, простое, очищенное: лицо заключенного, взгляд, уставленный прямо на него, скорбный взгляд ему в глаза.
Это лицо смятения и лицо понимания. Чего охранник не может определить — есть ли в этом лице благодарность.
Но это охранник оставит себе на потом — думать впоследствии, спрашивать себя. Потому что есть вещи, которых другу видеть не следует.
Все очень просто, очень обыденно: его заключенный движется к душу — в единственное место, куда видеокамера, чью картинку охранник сейчас видит, не может заглянуть. Он не меняет точку обзора. Вместо этого заводит руку за мониторы и выключает их — впервые за годы. Это так редко происходит, что кажется, будто сами устройства способны испытывать шок. Лишившись электричества, они издают странный потрескивающий вздох.
Охранник нажимает ногой на выключатель электроразветвителя на полу — щелчок, и лампочка гаснет, — а затем, взявшись за корпус компьютера, выдергивает из гнезда кабель Ethernet.
Эти действия, конечно, никак не влияют на момент как таковой. Они останавливают ход времени для охранника, но в камере все идет своим чередом.
Охранник сделал только одно: закрыл свои собственные глаза трояким образом. Отказал в фиксации определенному отрезку времени, сделал так, что видеокамеры, хоть и смотрят по-прежнему, теперь не в состоянии поделиться увиденным.
Обо всем этом охранник думает, пока едет домой на праздничные дни, торопясь успеть до пробки на подъезде к Иерусалиму. Ему предстоит ужин с мамой на балконе, и он не хочет заставлять ее ждать.
2014. Лимб
Генерал стоит на Храмовой горе, где некогда была Святая святых. Он ждет знака от Всевышнего — знака о мире или о войне, о чем-то большем, нежели очередное вымученное политическое телодвижение.
Стоит — и не получает ни сигналов, ни предвестий, ни пророчеств, ни чудес. Здесь, на этом самом месте, Аврааму посчастливилось получить овна, чтобы принести его в жертву вместо Исаака. Генерал как отец не был так счастливо пощажен.
Прислушиваясь, он внезапно слышит его — этот мотив. Этот голос, поющий песню, которую он так любит. Он оглядывает тех, кто пришел с ним вместе, свой тысячный отряд: хочет понять, слышит ли еще кто-нибудь.
Нет, по людям не видно. И Генерал в смятении: у каждого из них теперь лицо его утраченного сына.
Сыны Израиля — они все и его сыны.