— Тут меня похоронят. Представь себе, как будет выглядеть Негев через сто лет. Представь себе, что стоишь у моего надгробия, а все перед тобой — в цвету.
Генерал устремляет взгляд поверх вади и столовых гор в громадное голубое небо. Уставившись в одну дальнюю точку, рассказывает старику обо всей операции с самого начала, объясняет, как они преодолели оборону вокруг самой деревни, как первым делом обстреляли Кибию и соседнюю деревню Будрус, она южнее.
Объясняет, как он подъехал к дому, в котором устроил той ночью командный пункт и пил горячий кофе, налив себе из финджана на плите.
Он знает, что старику нужен оперативный анализ, тактические подробности.
Покончив с этим, Генерал рассказывает ему про старинный фонограф. Про то, как он отправил двух солдат и позвал радиста.
Фонограф в деревянном ящике стоял на почетном месте у стены.
Он признаётся старику, что, хотя момент был самый неподходящий, его поразила мысль: человек запросто может упустить из виду то, что у него прямо перед глазами.
Генерал приказал радисту завести пружину. И первым, что они услышали, был бессмысленный треск иглы, бегущей по пустой середине пластинки; звук, который шел из рупора, был всего-навсего шумом.
Он рассказывает Бен-Гуриону, как велел радисту поднять крышку и передвинуть иглу. Радист повиновался — приказ есть приказ.
Генерал сказал ему: «Давай послушаем последнюю песню этого дома».
Они стояли там, говорит он Бен-Гуриону, и слушали, как самый красивый голос на свете поет по-арабски.
И тут начали возвращаться подрывники, разматывая свои катушки с проводами. Они пятились, согнувшись, как будто кланялись домам, которые вот-вот будут разрушены. А Генерал тем временем стоял в дверях, пластинка играла, голос был еле слышен из-за шума разогревающихся моторов.
Подбежал первый солдат с несколькими подрывниками.
Старик — он слушает Генерала внимательно — переспрашивает:
— Первый?
— Их было двое. Первый и второй. Первый — с прорехой в гимнастерке. Я ему еще раньше приказал вернуться и заняться этим домом тоже.
Генерал наблюдал, как споро они работают, размещая в комнате взрывчатку. Да. Он неплохо их обучил.
Генерал снова завел фонограф и, ожидая у входа, отступил в сторону, чтобы дать возможность ввинтить последний заряд в дверную стойку, на которой черточками отмечали рост детей. Когда песня была допета, игла пошла по пустой дорожке, и в рупоре зашипело, затрещало в ритме сердцебиения.
— И тогда, — говорит он старику, — я скомандовал радисту. Он передал мой приказ, и последние из нас расселись по джипам и грузовикам и покатили обратно.
Генерал поворачивается к старику — тот смотрит в простор пустыни.
— Тут-то мы и сравняли Кибию с землей.
Генерал в своем кабинете откидывается на спинку кресла и думает об этой пластинке. Он так жалеет, что не взял ее с собой, словно она дороже всех его трофеев со всех войн.
Этот чудный голос Генерал слышит прямо сейчас, как будто он поет ему в самые уши. Вначале голос, а затем безгласность, которая приходит ему на смену, шорох иглы, бороздящей тишину, живущую за пределами звуковой дорожки.
Этот тихий промежуток, Генерал знает, вот-вот будет разорван грохотом, который прокатится по полям. От ожидания у него стало тесно в груди.
Пока тишина еще при нем, он вспоминает, что сказал ему старик. Вспоминает и видит: стоя перед ним, Бен-Гурион делает глубокий вдох, вбирает в себя сухой горячий воздух пустыни. Генерал смотрит, как старик поворачивается спиной к панораме и пускается в обратный путь — в кибуц с его приземистыми домами и клочковатой выжженной травой между ними.
Генерал преданно идет за ним по пятам.
Словно вынося приговор, словно сообщая ужасную правду, старик говорит:
— Ты наш бульдог. Ты ведь понимаешь это, да?
Бен-Гурион поворачивается посмотреть, как отреагирует его подопечный. Генерал, поравнявшись теперь со стариком, отвечает той самой тишиной, что сейчас крутится и крутится у него в голове.
— Я все еще не знаю, что ты принесешь народу, благо или беду. С тех пор как Бар-Кохба[18] бросался крошить римлян из своих пещер, не было у нас человека, способного нанести такой ущерб.
[18] Шимон Бар-Кохба — предводитель восстания евреев против римского господства в 132–135 гг.