В людских и лесных дебрях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На горизонте чернели низкие шестистенные юрты из сосновых бревен, окруженные высокими стенами из глины.

Это были так называемые «аулы», в которые богатые татары проводят зиму.

Спирин со старшим сыном Махметом встретил нас перед своим шатром-юртой, в которую нас проводили с низкими поклонами и благословением от имени Пророка. Внутри юрта была прекрасно обставлена. Земля была застлана толстым слоем войлоков, с набросанными сверху толстыми пушистыми коврами, изготовленными руками трудолюбивых бухарских и сартских женщин. Мягкие шелковые занавеси покрывали стены юрты изнутри, как и потолок, а громадные шелковые подушки и матрасы приглашали отдохнуть. Вдоль стен стояли большие сундуки и маленькие шкафчики, окованные серебром и украшенные бирюзой, ляпис-лазурью и малахитом. Оловянные, медные и серебряные миски, стаканы, тарелки и блюда поблескивали на висячих полках. Напротив входных дверей, на стене, в тяжелой серебряной раме висел священный стих из Корана, а рядом в деревянной раме — портрет Шейх-Уль-Ислама, наивысшей духовной особы Магометан. Между двумя богато окованными серебром шкафчиками стояло что-то вроде мольбертов, на которых с помощью колышков были развешаны ружья, револьверы, сабли, палаши и короткие сабли или ятаганы, прямые как стилеты или изогнутые, как косы или серпы.

— Это божественно! — воскликнул профессор. — У вас тут целый арсенал!

— Да! — поклонился старый татарин. — Время неспокойное, а мы должны защищать себя и свое имущество. Тяжелые, черные времена!..

По-видимому, он очень болезненно ощущал приход этих «черных» времен, так как усадив нас удобней на подушках, начал рассказывать о том, что происходит в степях.

Российское правительство всегда извлекало пользу из споров и ненависти между разными племенами и народами, входящими в состав государства. Так было и в Чулымо-Минусинских степях. Власти послали в этот край, издавна принадлежащий татарам Абаканского племени, колонистов с Украины — ленивых, распутных и пьющих крестьян. Они начали косить сено на татарских территориях, красть коней и скот, обижать женщин и убивать туземцев! Татары безуспешно подавали жалобы властям, но никто не хотел исправлять это зло, в конечном итоге, даже вставая на сторону украинцев. Тогда татары схватились за оружие. Степи стали сценой диких стычек, кровавых актов мести и беззакония. Уже никто не оглядывался на власти и каждый защищал свою жизнь и имущество, борясь с произволом, который допускали деморализованные выходцы с Украины. Не один труп скрыла буйная степная трава, и сильные ветры высушили их и, обратив в прах, разнесли по свету.

Спирин принял нас очень гостеприимно. У него было шесть жен, от старой, насчитывающей пятьдесят лет, до молодой, гибкой, как тростник, с большими печальными глазами серны. Все эти женщины хлопотали в соседней юрте, где помещалась кухня. Постоянно вносили они все новые, и все более вкусные блюда, а именно горячие «султы», или жирную баранью грудинку, испеченную на углях; «чихерты» или суп из курицы и желтка, «шашлык» из баранины, посыпанной какими-то кислыми сушеными ягодами; «шашлык» из бараньих почек; «азу» или разновидность венгерского гуляша из баранины; «тмалык» или блинчики с грибами и ягодами; пресный овечий и козий сыр; компот из ревеня, изюм, фиги и финики.

Все это запивали мы «кумысом» кислым ферментированным кобыльим молоком, бургундским красным и настоящим шампанским, привезенным к нашему приезду из города. После этого пира наступила бесконечно долгая чайная церемония с конфитюрами разных видов, мармеладом, медом и конфетами, причем на закуску подавали английские бисквиты в банках.

Чаепитие, как официальная часть восточного обеда, обычно продолжается очень долго и утомляет. Но Спирин разнообразил для нас, эту обузу. Он велел женам вынести и уложить перед юртой несколько ковров и подушек, поставить низкие столики, и пригласил нас на «свежий воздух».

— Я покажу вам самых лучших моих коней! — произнес он с улыбкой и хлопнул в ладони.

Наш кучер, Алим, и сын хозяина, Махмет, тотчас вскочили в седла и помчались в сторону аулов. Спустя пятнадцать минут они уже возвратились, гоня перед собой табун из пятидесяти лошадей. Были это жеребцы, буланые, белые и совершенно черные, как вороны. Все это буйство мчалось сломя голову, с развевающимися гривами и прекрасными хвостами, которыми играл степной ветер. Кони хрипели и громко фыркали, лягаясь и кусая друг друга. Блестящие, налитые кровью, глаза, казалось, горели, а из раздувающихся ноздрей почти что вырывался огонь.

— Это дикие молодые жеребцы, не знающие не только седла, но даже прикосновения человеческой руки. Их вырастили в Чум-Баслыке, где самая лучшая трава. В них кровь от лучшей породы, самой лучшей в нашей степи. Они сильны, как медведь, здоровы, как лесные коты и быстры, как соколы, при этом, злые и смелые. Они не испугаются схватки с волками и медведем, и лучше всего подходят для войны. В конной атаке они бьются зубами и копытами вместе с наездником. От породы восприняли они качество «аргамаков» туркменов, эти кони бьются в бою ожесточенно, а после боя мчатся на поле битвы, чтобы разбить головы врагов, лежащих на земле.

Он бросил несколько слов по-татарски двум молодым парням, а те тотчас же издали ужасный вой. После этого табун разбежался в разные стороны, оглядываясь яростно и мчась все дальше. Татары погнались за жеребцами на хороших верховых лошадях. Наконец они расправили «арканы» — длинные веревки с петлей на конце и, раскрутив их над головой и размахивая ими на ветру, помчались быстрей. Началась гонка. Дикие жеребцы без всадников сразу оторвались от погони, но два татарских наездника, натренированные в длительной езде, постоянно сокращали расстояние до табуна, и когда несколько уставшие от бешеной скачки молодые жеребцы начали замедлять бег, два наездника незаметно, но все быстрее начали приближаться к ним. Татары прекрасные наездники, искусно руководили движением жеребцов, принуждая их описывать по степи все большие круги.

Когда они уже собрались в табун, тогда мы увидели татар, выпрямившихся в седлах и постоянно раскручивающих в воздухе, собранные в кольца арканы. Чуть погодя, вылетели они, как две быстрых змеи, и сразу же после этого, вся громада жеребцов снова разбежалась по степи.

Наездники следовали за табуном, но два жеребца, один черный, а другой буланый, начали заметно замедлять бег. Постоянно вставали на дыбы, метались в разные стороны, пока, наконец, не упали, как сраженные молнией.

Старый Спирин рассмеялся:

— Задушил их аркан!

На самом деле, мы увидели, как оба наездника соскочили с седел и начали осторожно приближаться к лежащим жеребцам, и просто молниеносными движениями начали связывать им ноги. Немного погодя, жеребцы, освобожденные от душивших их арканов, тяжело поднялись с земли и хотели умчаться, но со связанными ногами они смогли сделать только несколько конвульсивных скачков, и встали как вкопанные. Татары сразу же завели им удила и надели уздечки, сильно притягивая головы жеребцов к земле. Еще мгновение, и ноги жеребцов были освобождены от пут. «Дикари» совершили несколько бешеных брыканий, вращение мельницей на задних ногах, а затем мы увидели скачущих на своих лошадях татар, низко склонившихся в седлах, а за ними бежали схваченные дикие жеребцы, которых прежде не касалась рука человека.

Вскоре они были уже у юрт. Дикие жеребцы хрипели, оглядывались с бешенством, прижимая уши к голове и обнажая крепкие зубы.

Несколько парней принесли седла. Алим держал одного жеребца за узду, а Махмет начал его седлать. Начало происходить что-то чрезвычайное. Черный жеребец почти все время был в воздухе. Всем своим упругим телом он выскакивал вверх, зависал копытами над человеком, на одно мгновение касался земли только, для того, чтобы снова от нее оторваться, шалел от бешенства и страха, ржал и хрипел. Однако могучий, как дуб Алим держал его крепко за ремень узды и не отпускал. Ремни из сырой шкуры были крепки, как стальные канаты, а удила врезались в губы жеребца, вплоть до того, что кровь окрасила пену, которой он брызгал, тряся головой. Махмет же не терял напрасно время. Он постоянно прижимался к коню и затягивал кусок за куском ременные подпруги. Наконец затянув подпруги, он перебросил стремена. Алим завис на ремне и притянул голову коня к самой земле. Махмет молниеносным движением коснулся стремени и был уже в седле по татарскому обычаю, ссутуленный, с согнутыми в коленях ногами. Он крикнул, ударил коня нагайкой. Алим отпустил ремень уздечки и отскочил в сторону.

Спустя мгновение, жеребец стоял, как вкопанный, только сыпал искрами из глаз. Внезапно он поднялся на задних ногах, а нам показалось, что он упадет навзничь, но не упал, а тотчас же в этой позиции начал совершать скачки, вращаясь мельницей и мечась во все стороны. Затем, встав на все ноги, он начал лягаться задними ногами так высоко, как если бы хотел перевернуться через голову. Был это какой-то удивительный вихрь бросков, движений и высоких скачков. Но собранная в комок фигура татарина неподвижно застыла в седле, становясь частью беснующегося коня.

Потеряв надежду сбросить с себя всадника, жеребец помчался как стрела в степь, перескакивая камни и рвы. Я заметил, что Махмет свободно отпустил поводья, и слегка двигая ими в воздухе, приятно щекотал мягкой обувью бока коня и время от времени стегал его нагайкой. Замечал я тогда, как пружинило мускулистое тело свободного животного, и как он вытягивался, почти распластывался по земле, то и дело выбрасывая в воздух свое стройное и сильное тело. В такие минуты Махмет выглядел, как легендарный наездник, мчащийся в воздухе, потому что не мог поймать я момент, когда конь касался копытами земли.

Пущенный, казалось бы, свободно, жеребец, однако, описывал большое кольцо и снова приближался к юртам. Я видел, как пена большими хлопьями падает с его боков и шеи, и как все больше и больше окрашивается кровью пенящаяся пасть.

Жеребец описал еще два круга, и после этого я не смог не издать возгласа удивления. Сидящий на этом бешеном «Буцефале», татарин, самым спокойным способом склонился на один бок, отпустил поводья и, достав трубку, начал старательно набивать ее табаком и разжигать. Когда он закончил с этим, поправился в седле и подъехал к шатру. Жеребец слушался каждого движения его рук и ног, при этом, дрожал всем телом, но уже был покорен.

— Только это, настоящее искусство! — воскликнул я, восторженно поглядывая на Махмета, который спокойно улыбался, курил и хлопал жеребца по шее, покрытой пеной.

— Нет в этом ничего трудного! — засмеялся старый Спирин. — Этот дикий конь понял, что если не будет послушным, колена и икры Махмета, сжимающие его бока, поломают ему ребра.

Когда взглянул я на кривые, могучие, как корни старого дерева, ноги Махмета, поверил, что могли бы они поломать кости коню.

Другое, еще более головокружительное искусство показал работник Спирина Алим.

Так как молодой хозяин, подтягивая подпругу на жеребце Алима, по всей видимости небрежно закрепил пряжку, в результате, когда Алим прыгнул в седло, эта подпруга разболталась, а седло сдвинулось набок. Алим упал на землю, но конь уже мчался, и тогда даже старый Спирин вскрикнул от ужаса.