В людских и лесных дебрях: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Я побежал к нему, как вдруг внезапно с криком и шумом вспорхнула целая стая молодых тетеревов. Летели они еще неуклюже и в каких-то тридцати шагах сели в траву. Приготовившись к выстрелу, я начал подходить к ним и вскоре вспугнул стаю, из которой убил двух птиц.

В этом лесу было, как если бы какое-то искусственное скопление разных птиц. Постоянно вспархивали глухари, тетерева и рябчики. Были между ними старые и молодые птицы. Одни из них уже встали на крыло, другие еще только бегали, очень ловко, скрываясь в густой траве. Пришлось мне даже наблюдать картину воспитания стайки молодых глухарей. Я заметил наседку, сидящую на какой-то кочке. Подпустив меня примерно на пятьдесят шагов, она сорвалась, с глухим басовым и тревожным криком, и исчезла среди ветвей сосны. Я не стрелял в нее, не забывая об охотничьих правилах, внушенных мне еще в детстве, так как охочусь с двенадцати лет. Сразу подумал, что курица глухаря имеет где-то поблизости гнездо с птенцами. Таким образом, я начал искать и тут же у кочки заметил стайку молодых глухарей. Они еще не умели летать. Увидев меня, они собрались в кучку, а потом, как по команде, рассыпались в разные стороны. Создалось впечатление, что это разбежались в испуге мыши. Маленькие желто-серые существа умчались с удивительной скоростью. Я видел их отлично, стоя почти тут же над ними. Вытянулись они в один шнур и затаились. Видя, что я не двигаюсь, они успокоились и начали лихорадочно собираться вместе, направляясь с двух сторон шнура к центральному своему братишке или сестричке. Вскоре они снова были в одной стайке, крутили головками и жалобно пищали. Я отошел.

Едва я повернулся спиной к кочке, когда с тем же самым глухим криком с верхушки сосны слетела в траву, как камень, встревоженная судьбой своих детей, наседка.

В этот день мы настреляли много дичи. Были это огромные, переливающиеся всеми цветами, глухари самцы; с двумя белыми, закрученными перьями в хвостах, тетерева; рябчики с красными бровями и косматыми ногами.

Было этого так много всюду, что вскоре наскучила и надоела охота. Выстрелы были легкие все одинаковые, так как птицы поднимались вверх медленно и долго искали для себя в воздухе отверстия для прохода через густые кроны сосен. Таким образом, мы стреляли в почти неподвижную цель, что вообще неприемлемо для охотника-спортсмена.

Не менее обильной была следующая охота на диких водоплавающих птиц. У южного берега озера Ит-Куль росли на большом пространстве густые тростники. Часть их уже была в воде, часть же на берегу, покрытом высокими кочками, между которыми мы встречали или болото на торфянике или же достаточно значительное нагромождение песка.

В тростниках гнездились водные птицы: гуси и утки, кулики разных видов и цапли. Молодое поколение уже подросло, но еще не летало, хотя и была это уже половина июня. После каждого раза, когда мы подходили к тростникам, видели, что на озере начинало кишеть от молодых уток и гусей, которые плавали в разных направлениях, метались в панике и снова забивались в чащу. Мы долго не могли вспугнуть старых уток и гусей. Реасоск рассказывал мне, что охотники в Сибири заметили, что гусаки и селезни улетают от самок на все время выращивания птенцов. Когда потомство начинает летать, отвыкая от опеки матери и, наконец, покидает ее совсем, тогда самцы прилетают и снова начинают временно прерванную супружескую жизнь. Однако бывают исключения, что некоторые самцы берут на себя вместе с женами тяжесть воспитания детей, отыскивая пищу и защищая гнезда. На таких верных терпеливых мужей точил зуб старый Реасоск. Он действительно не ошибся, так как после некоторого времени лазания по зарослям тростников и по кочкам, мы вспугнули несколько гусаков. Они сорвались однако с места так далеко, что наши ружья не причинили им вреда, хотя и слышали мы, как дробь ударяла в их могучие и твердые крылья.

— Мы должны разойтись в разные стороны, — предложил Peacock, — так как испуганная одним из нас птица, может направиться в сторону другого, и тогда можно будет стрелять.

Я пошел в другую сторону, высматривая добычу, но ничего не встретил в кочках и зарослях тростников и камыша. Внезапно, среди высокой жесткой травы, я заметил достаточно большую песчаную полянку, по которой с уверенной миной прохаживалось несколько старых гусаков. Я протяжно свистнул, чтобы они поднялись, потому, что никогда не стреляю по птицам на земле. Когда мне было двенадцать лет, я убил дикую утку, сидящую на берегу, и мой отец, который видел это, очень обидно пристыдил меня перед всеми охотниками, которые там были. С того времени стреляю по птице, только тогда, когда она защищается, то есть находится в полете.

Помню, как отец тогда сказал:

— Стрелять по птице на земле, является таким же унизительным поступком, как напасть на человека сзади. Спортсмен — это рыцарь и должен дать противнику шанс защищаться. Охотник имеет более или менее меткий глаз, а птица более или менее быстрый и запутанный полет. Тут имеются шансы и для нападения и для защиты. Когда, например, бекас стоит на болоте, на кочке, его застрелит какой попало негодяй, но когда это быстрая и находчивая в полете птица делает в воздухе свое «сальто мортале» в форме буквы S, попасть в нее сможет только очень умелый и меткий стрелок.

Таким образом, свистнул я на гусаков, и они побежали, распустив широкие могучие крылья, и начали почти вертикально подниматься вверх, раздался выстрел, и одна из птиц тяжело сраженная крупной дробью, упала на песок, но встала и направилась в сторону тростников, волоча за собой сломанное крыло.

Я помчался наперерез, но едва мои ноги коснулись песка, почувствовал, что они вязнут. Но разве можно остановиться, когда преследуешь добычу!

Ступил еще несколько шагов, уже не чувствуя под ногами опоры, так как песок расступился подо мной, я начал погружаться в песок-плывун, и вскоре уже песок скрывал мои бедра, спустя минуты, уже погрузился мой пояс с патронами. Сделав резкое движение, я еще глубже погрузился в песчаную топь, глубокую и не оставляющую никаких надежд на спасение. Я начал кричать, поворачивая голову во все стороны, так как даже не предполагал, где находится доктор Реасоск.

Мое положение становилось все плачевней. Еще несколько минут было достаточно, чтобы я скрылся в песке с головой, и эта предательская топь тотчас же засыпала бы все следы человека, и никто никогда не нашел бы даже моего тела.

При этой мысли мои волосы поднялись на голове, но мозг начал упорно и молниеносно работать. Как спастись? Может, доктор уже услышал мои крики?

Я вспоминал рассказы о людях, которые уже погибли в подобной ситуации. Не переставая призывать своего товарища, я притянул к себе ружье, которое бросил в сторону во время борьбы с песком, положил его перед собой на поверхности топи, и опершись о него грудью, постарался наклонить через него свое исчезающее в топи тело, делая как можно меньше резких движений. И осторожно поочередно вытягивая ноги. Это была трудная гимнастика! Ружье тоже вязло под моей тяжестью, но я вынужден был вытягивать его и снова повторять свой маневр. Однако спустя несколько минут я уже лежал на песке, вытянувшись всем телом, которое почти не увязало, становясь значительной опорой на мягком грунте. Из этого положения, я начал осторожно продвигаться в сторону тростников. Вскоре меня окружили эти спасительные заросли, надежно защищая от предательской пучины. Я спасся, но полностью был пропитан мокрым песком. Отыскав сухое место, залитое горячим солнцем, я разделся и, ожидая, когда подсохнет одежда, начал приводить в порядок своего старика Lepage'a, который тоже до отвращения «наглотался» песка. Только спустя час я смог отправиться на поиски Реасоск. Он ушел далеко и совершенно не мог слышать моих криков. Я несомненно бы погиб, не будь со мной доброго Lepage'a. Доктор настрелял достаточно много гусей и уток, а я вернулся в лагерь с пустой торбой.

Но когда Peacock узнал о моем приключении, стал серьезным и произнес:

— О, вы добыли чего-то гораздо более ценного, чем гуси и утки, то есть уверенность в собственном хладнокровии, которое гласит: «страх страхом, а мысль — мыслью»!

Старый англичанин был прав.

Поэтому уже во время ужина, я совершенно успокоился.

Но с той поры, очень хорошо помню те песчаные пятна на болотах и некогда им не доверяю. Предпочитаю шлепать по воде и грязи, путаться ногами в густой и колючей болотной траве, чем ступать по чистым, но таким коварным и предательским пескам.

Хорошей наукой стала для меня эта западня на Ит-Куле.

V. Дикая жизнь

После возвращения на Шира и проведя там несколько дней, обрабатывая Иткульские наблюдения, мы с профессором Залеским двинулись в степи, куда нас пригласил богатый татарин Юсуф Спирин, владеющий громадными табунами лошадей.

Это был совершенно необразованный, простой, но сказочно богатый кочевник. Жил он со своей многочисленной семьей в шатрах, которые переносил с места на место по мере того, как табуны съедали траву в той или иной части степей, между озерами Шира, Иткуль и Шунет.

Он пригласил нас в гости, говоря, что ему очень польстит пребывание ученых людей.

Он прислал за нами добрый возок, запряженный в тройку больших и красивых коней. На козлах сидел работник, молодой, красивый и веселый татарин Алим. Когда мы уселись, он взглянул на нас, уселся на свое место, стегнул коней длинным, сплетенным из ремешков, кнутом и дико крикнул.

Нам показалось, что кто-то вырвал из-под нас возок. Едва мы успели ухватиться за поручни, чтобы не выпасть. Кони взяли с места полным галопом и помчались через степь, подгоняемые пронзительными криками дикого кучера и ужасным хлестаньем бичом. За один час мы одолели двадцать два километра.

Мы увидели несколько шатров из серого войлока. Тут же в степи паслись бараны и коровы для повседневного домашнего пользования. Все же основные стада и табуны были далеко, за хребтом Кизыл-Кая.