— Будет забавно, если вы поможете мне понять, в чем я не прав.
— Потому что я обычная женщина? — спокойно спросила она.
— Потому что вы не агент. Обычной я бы вас не назвал.
Она помолчала, подбирая слова. Складывая в голове общую картину — действий Вейна и Каро, последствий. Манеры мыслить.
Каро искал в собственных поступках ошибки, и, должно быть, думал, что именно из-за этих ошибок уступает.
Но если он и ошибался, Джанна этого не видела.
— Вы во всем правы и действуете разумно, — она пожала плечами. — Именно поэтому ему легко просчитывать ваши действия. Вейн понимает вас, а вы его, и каждый бьет по больному. Будто все это игра в шахматы. Ход за ходом.
— Но я проигрываю, — жестко заметил Каро. — Думаете, это потому что я худший игрок?
— Нет, просто вам приходится защищать не только короля.
Он замер, посмотрел на нее удивленно, будто не ожидал этого.
— Вейн использует связи людей, угрожает их близким, — продолжила Джанна. — Подставляет, используя семью. Он действует не напрямую, и поэтому его действия сложнее предсказать.
Он дернул уголком губ — то ли в усмешке, то ли в гримасе:
— Я бы не постеснялся втянуть и его близких, но, увы, у Вейна только подчиненные и союзники. Даже любовницы постоянной нет.
Джанну это не удивляло, она только заметила:
— Это к лучшему. Если он так преследует посторонних людей, страшно подумать, как бы он добивался любимую женщину.
Каро вдруг замер, застыл совершенно неподвижно, и посмотрел на нее… так, как никогда раньше. Совершенно изумленно, ошарашенно. Даже челюсть немного отвисла. А потом Каро расхохотался, громко, заливисто.
Неожиданно.
Джанна даже подумала, что недооценила, насколько он устал.
Ведь ничего такого смешного она не сказала.
И смеялся он очень долго.
А потом он успокоился, вытер выступившие на ресницах слезы и сказал:
— Джанна, вы гениальны. Я все больше влюбляюсь в вашу манеру думать, — он снова фыркнул, словно подумал о чем-то очень забавном, а потом его усмешка изменилась. Стала хищной, опасной. — И вы подали мне отличную идею, как его уничтожить.
***
Они проговорили несколько часов. Силана прижимала Калеба к себе, чувствовала, как крепко, почти отчаянно он обнимал в ответ, и делилась вещами, которые никогда никому не рассказывала. Мелочи, за которые цеплялась на войне, вещи, которые помогали держаться или те, что хотелось забыть.
Он отвечал, глухо и поначалу скупо, потому что разучился иначе. Он рассказал ей о смерти мамы. Не обвиняя больше, не пытаясь сделать больно, просто заново переживая тот момент.
И Силана была ему благодарна, потому что ей, оказывается, нужно было это услышать.
А потом они долго молчали. И молчание было как раньше, одно на двоих.
— Ты права, — сказал он наконец, глухо и устало. — Я тебя люблю и от этого намного больнее. Было бы проще ненавидеть.
— Я знаю, Калеб.