В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб, НКВД и письмах ленинградцев: читать начало книги онлайн

Прежде чем перейти к более детальной характеристике этого источника, следует обратить внимание на несколько обстоятельств. Во-первых, сводки СД уже использовались в качестве источника — сначала в качестве вещественного доказательства преступлений нацистов в годы второй мировой войны[54], а затем — в исследовательской литературе о настроениях в Германии в период третьего рейха. Например, Я. Киршоу показал эволюцию настроений немецкого населения по отношению к Гитлеру и нацистской партии в 1933-45 гг., взлет и падение культа фюрера и выявление динамики и причин этого феномена. Весьма любопытно то, что Киршоу решил поставленную задачу, пользуясь всего двумя основными категориями источников. В его распоряжении находились регулярные конфиденциальные донесения о настроениях, подготовленные официальными органами (полицией, органами юстиции, органами НСДАП, службой безопасности СД), а также материалы, поступавшие к находившейся в эмиграции социал-демократической партии Германии.[55] Таким образом, использование материалов СД для характеристики настроений является вполне оправданным и, при соответствующей их критике, они могут использоваться для анализа настроений защитников и населения Ленинграда.

Во-вторых, следует сказать о ряде важных, на наш взгляд, моментов, которые помогают понять некоторые очевидные упущения немецкой военной разведки и СД, сделанные ими уже в ходе битвы за Ленинград. Немецкая разведка довольно поздно начала активную работу по сбору информации об СССР в целом и его важнейших военно-промышленных и политических центрах. В ней были задействованы далеко не все имевшиеся в наличии ресурсы, что привело к серьезным стратегическим просчетам и недооценке будущего противника. Оперативные возможности немецкой разведки были существенно ограничены в связи с закрытием в 1938 г. ряда консульств на территории Советского Союза и сокращения персонала (к началу войны консульства находились в Ленинграде, Владивостоке и Батуми)[56], а также активной деятельностью органов государственной безопасности, которым удалось обезвредить почти всю агентуру абвера в предвоенные годы.

В-третьих, военное руководство Германии в довоенный период ограничилось узкими рамками сбора и анализа конкретной оперативно-тактической информации, устранив абвер от участия в стратегической разведке. Он фактически отказался от дальнейшего пополнения сведений о мощи, вооружениях Красной Армии, настроениях личного состава, наконец, о военно-промышленном потенциале страны, сосредоточив основные свои усилия на разведывательном обеспечении боевых операций войск, имея в виду задачи первого этапа плана «Барбаросса».[57]

Что же касается службы безопасности СД, то первые айнзатцгруппы по особому приказу Гитлера были созданы непосредственно перед вступлением германских войск в Австрию в 1938 г. В их задачу входила борьба против «враждебных рейху элементов из рядов эмиграции, масонов, еврейства, противников из лагеря священнослужителей, а также II и III Интернационалов».[58] Численность айнзатцгрупп была равна батальону. В составе айнзатцгруппы А было 9% сотрудников гестапо, 3,5% — СД, 4,1% — уголовной полиции, 13,4% — полиции общественного порядка, 8,8% — вспомогательной полиции, 34% — солдат войск СС, остальные входили в технический и административный персонал. Всего в составе группы было 990 человек.[59]

Приданная группе армий «Север» айнзатцгруппа А оказалась на советской территории уже 25 июня 1941 г. и первоначально разместилась в Каунасе. Зондеркоманда 1а вместе с 18-й армией 27 июня приняла участие в «акциях» в районе Либавы (Libau) 27 июня. Уже 1 июля 1942 г. подразделения айнзатцгруппы достигли Риги, которая с 4 июля стала ее штаб-квартирой. В течение первой декады июля группа занималась «освобождением» территории Латвии и Литвы. Затем в соответствии с задачами, которые решали части группы армий «Север», подразделения айнзатцгруппы выдвинулись в следующих направлениях: зондеркоманда 1а — в Эстонию (Пярну, Таллинн, Дерпт и Нарва), зондеркоманда 1в — в район южнее Ленинграда (Псков, Остров и Опочка).

Уже в то время основной интерес для начальника айнзатцгруппы А бригадефюрера СС Шталекера представлял Ленинград. Поскольку Шталекер полагал, что «Петербург падет уже в ближайшие дни», он непосредственно направился в 4-ю танковую армию и в беседе с начальником отдела военной разведки, начальником штаба и командующим армией генерал-полковником Гепнером договорился о том, что передовым частям наступающих войск будут приданы команды тайной полиции безопасности айнзатцгруппы. C тем, чтобы обеспечить вступление в город подразделений СД совместно с передовыми частями вермахта, Шталекер создал специальную команду полиции безопасности при дивизии СС «Мертвая голова», которая, по его мнению, должна была вступить в Ленинград одной из первых.[60]

Хотя контрнаступление советских войск сорвало осуществление этого плана, судьба города считалась предрешенной. Для осуществления работы полиции безопасности и обеспечения охраны города Шталекером были отданы соответствующие приказы, о чем было уведомлено командование 4-й танковой армии. Начальник айнзатцгруппы А был уверен в том, что Ленинград станет его штаб-квартирой не позднее 18 июля. Так же оптимистично был настроен и германский Генеральный штаб, а Гейдрих еще 4 июля издал приказ, в котором требовал дать поименный состав передовой группы СД, которая должна была вступить в Москву. Сопротивление Красной Армии на подступах к Ленинграду не позволило осуществиться прогнозам Гальдера, который 23 июля писал, что «приблизительно через месяц... наши войска возьмут Ленинград, Москву и выйдут на линию Орел—Крым».[61]

Лишь в сентябре немецкие войска подошли вплотную к Ленинграду и взяли его в кольцо, хотя, как отмечалось, «и не такое плотное, как хотелось бы». В июле-августе 1941 г. основное внимание в деятельности айнзатцгруппы уделялось борьбе с партизанами в лесистой и болотистой местности к северу и востоку от Пскова. Айнзатцкоманды II и III, предназначенные для вступления в Ленинград, были сосредоточены в Новоселье (приблизительно в 45 км к северо-востоку от Пскова). К 24 августа они должны были выдвинуться в район Песье (в 60 км к юго-востоку от Нарвы), однако уже 2 сентября эти подразделения СД вместе со штабом 4-й танковой группы оказались в Кикерино (в 75 км к востоку от Нарвы и приблизительно на таком же расстоянии к юго-западу от Ленинграда). В последней декаде сентября 1941 г. командование айнзатцгруппы А находилось в Мешно (в 50 км к югу от Ленинграда) и в Риге. Наконец, с 7 октября штаб-квартира стала располагаться в Красногвардейске (в 40 км к юго-западу от Ленинграда). Мобильные команды 1а и 1в находились в непосредственной близости от линии фронта.

Задачи оперативных групп и команд в сфере деятельности контрразведывательных органов Германии были сформулированы в соглашении между Главным управлением имперской безопасности (РСХА) и вермахтом, заключенном в мае 1941 г., в котором говорилось, что в целях обеспечения безопасности сражающихся частей в предстоящем походе против России всеми силами следует защищать их тыл. Всякое сопротивление предлагалось подавлять любыми средствами. При этом органам СД вменялось в обязанность помогать вермахту в выполнении этой задачи[62].

Информацию о положении в городе немецкая разведка получала, анализируя советские трофейные документы, данные радиоперехвата, допросы перебежчиков и военнопленных, а также через свою агентуру. В центре внимания германских спецслужб были изучение общей политической ситуации в городе, настроения населения, вопросы обеспечения горожан продовольствием, информация о руководстве города и об ответственных должностных лицах в армии и в тылу, а также целый ряд военных вопросов, которые, как отмечалось в одной из сводок СД, представляли «исключительный интерес» для командования 18-й армии. Речь шла, прежде всего, о расположении военных и промышленных объектов в Ленинграде.

Культура работы по составлению отчетов и донесений у немцев была традиционно высокой. Структура отчетов строго соблюдалась, информация тщательно отбиралась и подавалась без повторов. Любая новая информация специально выделялась в тексте донесения. Разделы сводок, в которых шла речь о настроениях защитников и населения Ленинграда, сопровождались конкретными примерами — высказываниями военнопленных, перебежчиков, агентов или выдержками из трофейных документов. В материалах военной разведки зачастую приводились данные, переданные финской службой радиоперехвата, особенно по ситуации в акватории Финского залива. Естественно, что на уровне айнзатцгруппы таких примеров было существенно меньше, нежели в донесениях, которые готовились офицерами низовых подразделений службы безопасности.

У каждой из немецких спецслужб была своя специфика, задачи и источники информации. В отличие от СД, полагавшейся большей частью на материалы допросов военнопленных, перебежчиков, а также информацию, добытую агентурным путем, военная разведка активно занималась радиоперехватом и получала множество советских трофейных документов (в том числе приказы Ставки ВГК, Военного Совета Ленфронта, отдельных армий и дивизий), изучала материалы допросов военнопленных[63], среди которых были и генералы — Егоров, Закутный, Кирпичников и др.), а также обзоры писем красноармейцев, задержанных советской военной цензурой. Письма красноармейцев, попавшие в руки немецкой разведки, исключительно важны, потому что в советских архивах отложились далеко не все копии этих документов.

Следует отметить, что особое внимание немецкая сторона уделяла допросам наиболее информированной части военнослужащих — генералам, офицерам штабов частей и соединений, политрукам, а также высококвалифицированным специалистам, участвовавшим в разработке и производстве современных видов оружия. Например, командир 4-го корпуса генерал-майор Егоров, попавший в плен 29 июня, дал показания военной разведке 18-й армии, переданные начальнику генерального штаба Кейтелю еще 13 июля 1941 г. На вопросы о структуре 3-й армии, в состав которой входил его корпус, а также задачи танковых соединений, генерал дал весьма скупые ответы. Применительно же к ситуации в связи с началом войны, Егоров подчеркнул, что нападение Германии на СССР было для него полной неожиданностью. Общего предупреждения НКО о нем в войска не поступало. К сборным пунктам части выдвинулись без должного вооружения. Через полтора часа после нападения вермахта 4-й корпус потерял связь с командованием армии, а к вечеру — с обеими дивизиями. Егоров заявил, что у СССР не было никаких планов нападать на Германию. Главные резервы Красной Армии, которые советское командование может использовать для отражения нападения, находятся во внутренних военных округах, вплоть до Урала.[64]

Генерал-майор Кирпичников в конце сентября 1941 г. подробно рассказал о расположении важнейших объектов, связанных с управлением защитой Ленинграда, а также мероприятий, проводившихся командованием фронта в первые два с половиной месяца войны. Он дал общую характеристику важнейших полевых укреплений, которые предусмотрены полевым уставом, сообщил боевой состав советской авиации, находившейся на финском фронте, передал тактико-технические данные нового тяжелого танка КВ. Кирпичников указал на сложности с проведением эвакуации гражданского населения, особенно детей. В связи с тем, что до войны население не могло сделать существенных запасов продовольствия, с началом войны и блокады положение населения резко ухудшилось. Кирпичников подчеркнул, что Красная Армия не будет использовать химическое оружие первой.[65]

Генерал-майор Д. Закутный, бывший командир 21-го корпуса, в конце июля 1941 г. дал подробные показания о состоянии Красной Армии, о недостатке вооружений в связи с внезапным нападением Германии, отметил катастрофическую нехватку командного (уровень батальона и полка) и младшего командного состава. Пленный генерал обратил внимание на то, что высшее командование плохо себе представляло реальную ситуацию на фронтах.

В публиковавшейся в «Военно-историческом журнале» части допроса Закутного, бывший генерал затронул ряд важных политических вопросов. Он высказал сомнение в возможности военной оккупации всего СССР, отметив, что огромные размеры территории являются важнейшим ресурсом советского руководства для продолжения войны. Ее исход также во многом зависел от того, окажут ли США Советскому Союзу активную поддержку. Оценивая внутриполитическое положение в СССР, Закутный подчеркнул, что война «чрезвычайно непопулярна в России и может привести к свержению теперешнего правящего режима». В условиях, когда существовала угроза появления на оккупированной территории параллельного русского правительства, единственным выходом для Сталина был, по мнению Закутного, поиск сепаратного мира. В искренность Англии Закутный не верил. Говоря о политических взглядах бывшего советского генерала, сотрудники немецкой военной разведки специально указали на то, что Закутный говорил о политике по собственной инициативе, «причем конкретные вопросы на этот счет ему не задавались. Он явно испытывал потребность высказаться на эту тему, так что его высказываниям ...следует придавать особое значение».[66] Показания упомянутых пленных генералов, несомненно, помогли немецкой разведке и военному командованию лучше оценить возможности противостоявших вермахту частей Красной Армии, скорректировать пропагандистские усилия с учетом настроений в армии.

Весьма информативными были свидетельства и других военнопленных и перебежчиков. Например, старший лейтенант В. Емельянов, перешедший на сторону противника 10 декабря 1941 г., дал подробнейшую характеристику расположения и состояния военных судов, которые находились в Ленинграде и Кронштадте. Он сообщил данные о повреждениях кораблей и подводных лодок в результате бомбовых ударов немецкой авиации. Сведения о дислокации судов сразу же были занесены на карту.[67]

Представляют также интерес трофейные советские документы, которые использовала немецкая разведка. Например, в письмах защитников города своим родственникам, написанным во второй половине октября 1941 г. и задержанных советской военной цензурой, военнослужащие указывали на обилие раненых и обмороженных в частях фронта, сообщали об отсутствии взаимопомощи на поле боя и оставление раненых. Они также выражали пессимизм в отношении перспектив войны: «немцы не успокоятся, пока не возьмут Москву и Ленинград, а там и Япония вступит в войну». Матрос Ф. писал, что «мы переживаем кошмар днем и ночью, что жизнь безнадежна и, вероятно, нам суждено погибнуть», а выздоравливающий В. — на нежелание раненых после излечения возвращаться на фронт.[68] Характерно, что аналогичные настроения в октябре 1941 г. у части военнослужащих были зафиксированы и органами НКВД. Так, в результате обработки 180.000 писем военнослужащих 8-й армии более 7000 содержали сообщения «отрицательного характера», что говорило о «неблагополучном положении» в частях соединения. Очевидно, что подобные первичные материалы позволяли органам немецкой разведки лучше ориентироваться в настроениях военнослужащих Ленфронта и КБФ.

Анализ материалов допросов военнопленных и перебежчиков показывает, что они нередко брались за основу оценки настроений в Красной Армии и гражданского населения. Сравнение первичных материалов (допросов, писем красноармейцев, трофейных документов и т.д.) и сводок немецкой разведки о положении вокруг Ленинграда в редких случаях позволяет установить основной источник, использовавшийся составителем. Как правило, выводы и обобщения делались на основании не одного десятка допросов военнопленных, трофейных документов, данных агентурной разведки.

Иногда тот или иной первичный материал цитируется по прошествии некоторого временного интервала, подчас в виде основания для суждений о динамике настроений. Например, проделавший 27 ноября 1941 г. почти 30-километровый путь из южной части Ленинграда в расположение передовых частей 121-й дивизии вермахта, дислоцированной в Антропшино, 30-летний шофер пожарной машины из Ленинграда показал, что «в доверительных разговорах люди цеплялись за надежду, что, может быть, немцы могут принести избавление. Малейший толчок извне приведет к немедленному краху. Если же всеми ожидаемого с нетерпением наступления в скором времени предпринято не будет, город ждет неминуемая гибель».[69] По свидетельству этого же перебежчика, женщины на улицах со злостью обращались к военнослужащим с требованием прекратить, наконец, сопротивление и оставить город немцам.[70] Несмотря на это, по словам немецкого информатора, никаких надежд на выступление против власти не было — общая деморализация и страх за близких были так велики, что никто и не помышлял об организованной борьбе с режимом. Человеческая жизнь, по словам перебежчика, не стоила ничего. В городе установилась «власть нагана — расстреливают по малейшему поводу». Он также сообщил, что отчаявшиеся люди печатали и распространяли листовки с призывом прекратить сопротивление и открыть город. Все, кто имел какое-либо отношение к изготовлению и распространению этих листовок, безжалостно уничтожались.

Хотя ни в одном из проанализированных нами сводных документов, относящихся к концу ноября — началу декабря 1941 г. скрытого цитирования этого протокола допроса нам обнаружить не удалось, 2 января 1942 г. СД сообщала о растущем разочаровании горожан в пассивности немецкой армии. В сводке №150 о положении в СССР отмечалось, что «надежды населения на скорое наступление немцев, которое приведет к концу обстрелов и голода, упали: «похоже, немцам совсем не нужен Ленинград». 18 февраля 1942 г. СД обращала внимание на то, что в городе нарастало озлобление против немцев в связи с тем, что «они не входят в город». Через месяц, 16 марта, описывая отношение гражданского населения к немецким войскам, служба безопасности подчеркивала, что оно характеризовалось растущей злобой к вермахту: «Они сидят сытые в своих теплых бункерах, а мы тут дохнем с голода». По мнению составителей сводки, «люди втайне надеялись на скорый захват города немцами и были подавлены из-за долгих ожиданий этого. От своего правительства они более не ждут улучшения положения, а все надежды связывают только с немцами». Показания перебежчика от 27 ноября 1941 г. подтвердили переданную в Берлин тремя днями раннее информацию о том, что женщины высказывали свое недовольство красноармейцам в связи с тем, что они продолжали оказывать сопротивление немецкой армии.[71]

Говоря о материалах допросов военнопленных следует учитывать, что часть красноармейцев и перебежчиков из числа гражданского населения вполне могла «сгущать краски» при даче показаний, стремясь таким образом объяснить мотивы измены «безвыходностью» положения защитников и населения Ленинграда.

Обладание куда большим по сравнению СД массивом источников позволило военной разведке лучше ориентироваться в ситуации как на фронте, так и в самом Ленинграде. Не случайно, что качество информации по ряду вопросов, подготовленной немецкой военной разведкой, было на порядок выше, чем в СД. Однако с наступлением позиционной войны под Ленинградом количество советских трофейных документов заметно сократилось, и военная разведка утратила одно из своих преимуществ.

Сводки немецких спецслужб различаются по количеству и качеству информации, а также по оперативности. Материалы СД дают информацию не только о Ленинграде, но и о борьбе с партизанами, советской разведкой. Они показывают характер и содержание отношений СД и вермахта. Некоторые документы обобщающего характера о Ленинграде имели своей целью уточнение общей стратегии продолжения войны и более глубокое изучение противника. Кроме того, заключения СД о ситуации в Ленинграде, сделанные в октябре 1942 г., легли в основу обращения Гиммлера к высшему командному составу вермахта относительно «бесчеловечности Советов» с целью оправдания избранных нацистами методов ведения войны на восточном фронте. В документе, озаглавленном «Die Sowjetischen Massnahmen zur erfolgreichen Verteidigung Leningrads» (Мероприятия Советов по успешной обороне Ленинграда), говорилось: «Пусть все увидят, с каким жестоким, хладнокровным противником нам приходится иметь дело. В отношении его не может быть и речи о заключении договора или жалости, нужна только суровость и еще большая твердость». Гиммлер заявил, что советская власть, руководствуясь соображениями военно-стратегического порядка, обрекла население Ленинграда на голодную смерть. Для немецкого руководства оборона Ленинграда оказалась еще одним подтверждением «верности» теории нацизма, «призванного решить проблему аваров, монголов, татар и турок».[72]

Центральный аппарат СД определял основные направления деятельности своих подразделений на оккупированной территории СССР. Инструктивные письма о составлении сводок показывают спектр интересов немецкой полиции безопасности на всем протяжении войны и, естественно, тематическую заданность материалов, составлявшихся айнзатцгруппами. Однако никакого цензурирования составленных сотрудниками СД документов не проводилось — продвигаясь «снизу вверх», они лишь «обрастали» новыми примерами и обобщениями и с визой начальника той или иной айнзатцгруппы поступали в Главное Управление имперской безопасности.

Первые сообщения о положении в Ленинграде попали в сводки на имя начальника немецкой службы безопасности только в середине октября 1941 г., т.е. значительно позже того момента, когда возникли объективные условия для развития недовольства властью в широких слоях населения Ленинграда. Следует отметить, что еще 9 августа 1941 г. четыре советских офицера-перебежчика из 16-й дивизии сообщили немцам, что им необходимо предпринять постараться поднять рабочих Ленинграда на восстание. К первой декаде октября 1941 г. относилась инструкция о подготовке агентов для разведывательной работы в Ленинграде. В ней, в частности, указывалось на необходимость соблюдения ряда требований «при внедрении агентов в Петербург».[73]

Военная разведка была более оперативна, чем СД, начав снабжать командование группы армий «Север» детальной информацией о положении в Ленинграде еще в середине сентября. С этого времени стали регулярно готовиться специальные сводки, направлявшиеся также и верховному командованию вермахта (ОКВ). По свидетельству одного из сотрудников немецкой военной разведки, сводки о положении в Ленинграде также не подлежали какому-либо цензурированию. Однако прогнозы о способности СССР обороняться и наращивать выпуск вооружений, составленные на основании допросов военнопленных, содержавшихся в зоне действий группы армий «Север», казались в Берлине фантастическими, а их составители подвергали себя угрозе быть обвиненными в «желании деморализовать военное командование». Некоторые младшие офицеры, высказывавшие в своих сводках пессимистические прогнозы, например, о росте партизанского движения в тылу группы армий «Север», попадали в немилость начальства и откомандировывались.[74]

Как явствует из документов германских спецслужб, немцы уделяли огромное внимание военному потенциалу Ленинграда, деятельности ленинградских предприятий и с удивлением для себя обнаруживали все новые и новые данные как о количественных, так и о качественных параметрах вооружений, производимых в городе на Неве. Показания военнопленных и перебежчиков подкреплялись наличием сверхсовременных видов оружия на фронте, во что трудно было поверить, имея в виду условия, в которых находился Ленинград. После захвата под Ленинградом 12 сентября 1941 г. «катюши» технический отдел абвера поставил задачу собрать максимум возможной информации об этой системе залпового огня и с этой целью был издан специальный приказ, направленный на выявление в среде военнопленных всех, кто имел какое-либо отношение к разработке и производству «катюш».

Анализ немецких документов показывает, что СД и военная разведка взаимодействовали друг с другом. Айнзатцгруппа А неоднократно подчеркивала, что она тесно взаимодействует с военным командованием командование 16-й и 18-й армий, а также корпусов, которое проявляло большой интерес к информации о Ленинграде, полученной СД (сводки от 7 ноября, 21 ноября и 1 декабря 1941 г., 2 января 1942 г.). Шталекер информировал Берлин о том, что отдел 1с группы армий «Север» три четверти информации о Ленинграде получил из сводок айнзатцгруппы А.[75] Действительно, военная разведка нередко в своих отчетах использовала данные, добытые органами СД. Однако взаимодействие, о котором писала служба безопасности, имело во многом односторонний характер. Сама СД от военной разведки не получала практически ничего. Этот приводило к наличию существенных лакун в представлении СД о ситуации на Ленинградском фронте, особенно в таких вопросах, как персональный и качественный состав военно-политического руководства фронта. Анализ немецких документов показывает, что в то время как военная разведка в середине октября 1941 г. располагала детальными данными о командном составе Красной Армии, находящейся в полосе действий группы армий «Север» вплоть до уровня полка[76], СД испытывала трудности с определением того, кто осуществляет политическое руководство и контроль в блокированном Ленинграде.

Трофейные советские документы, допросы военнопленных и перебежчиков не оставляли сомнений в том, что капитуляции Ленинграда ждать бесполезно. Власть в городе прочно находилась в руках командования Ленфронта и органов государственной безопасности.

[54] См.: Trial of the Major War Criminals Before the International Military Tribunal. Volume XXXVII. Official Text. English Edition. Documents and Other Material In Evidence. Numbers 257-F to 180-L. Nuremberg. 14 November 1945 — 1 October 1946. Nuremberg, Germany, 1949. P. 671-717.

[55] См.: I. Kershaw. Popular Opinion and Political Dissent in the Third Reich. Oxford, 1983, p. 6; A.H. Unger. The Totalitarian Party. Cambridge, 1974. Pp. 221-262; M. G. Steinert. Hitlers Krieg und die Deutschen. Duesseldorf, 1970. Pp. 40-48; L. D. Stokes. The Sicherheitsdienst (SD) of the ReichsfOhrer SS and German Public Opinion, September 1939 — June 1941. Johns Hopkins University Ph.D. thesis, Baltimore, 1972. Pp. 194-253.

[56] В материалах секретного Восточного института в Ванзее, являвшегося частью Главного Управления СД (см.: ЦХИДК. Ф. 500. Оп. 3. Д. 253) дана оценка уровня работы по изучению СССР, включая настроения населения. Основные выводы состояли в следующем: 1) по состоянию на 1937 г. положение с изучением Востока оценивалось как катастрофическое. Об этом были проинформированы все высшие чины нацистского руководства, включая Гиммлера и Бормана. С данным выводом «при возможности» предлагалось ознакомить и самого Гитлера; 2) для восполнения существующих пробелов создавался специальный секретный институт в Ванзее; 3) была рассмотрена возможность получения литературы из СССР в случае войны с ним. Вопрос о главном канале переправки литературы через Швецию был рассмотрен 7 сентября 1938 г. Альтернативным вариантом была выбрана Дания (см.: см.: ЦХИДК. Ф. 500. Оп. 3. Д. 253. Л. 71-72, 75-76, 78, 80). В материалах о Красной Армии были представлены переводы статей из советских газет, обзоры, брошюры с выступлением К. Е. Ворошилова о проекте закона о всеобщей обязанности, донесения германского посольства в Москве (см.: ЦХИДК. Ф. 500. Оп. 4. Д. 197), а также доклад Теодора фон Биберштайна-Пасичунского от 15 августа 1940 г. об СССР. Главное внимание в докладе было уделено состоянию Красной Армии. Основной вывод доклада состоял в том, что «отношение Красной Армии и всего населения СССР к еврейскому коммунизму в целом негативно». — См.: ЦХИДК. Ф. 500. Оп. 4. Д. 197. Л. 273. Далее немецкий эксперт писал, что «Россия — это колосс на глиняных ногах. Все ждут с нетерпением приближающегося освобождения от жидовско-большевисткого ига! ... Против Советов выступят: 1) более 90 миллионов крестьян СССР, 2) почти 50 миллионов украинцев, 3) все народы СССР — почти целиком, 4) Япония, 5) Италия...». Отметим, что достоверность информации немецкой разведки о дислокации и нумерации соединений и частей Красной Армии после войны оценивалась Генштабом весьма высоко. В Заключении Генштаба от 13 января 1953 г., подписанном генерал- лейтенантом Глебовым, отмечалось, например, в немецких материалах, изложенных 1 мая 1937 г., «содержалось 40—70 процентов верной информации». — Там же. Л. 38.

[57] Глава резидентуры абвера в Москве генерал Э. Кестринг, по его словам, вынужден был вернуться к использованию трех «скудных источников информации»: совершению поездок по территории СССР и выездам на автомобиле в различные районы Московской области, использованию открытой советской печати и, наконец, обмену информацией с военными атташе других стран. — См. Сергеев Ф. С. 161. Сотрудник абвера Д. Каров, работавший в годы войны на ленинградском направлении, впоследствии отмечал, что защита советских границ от проникновения через них агентуры и работа НКВД достигли в предвоенное время (начиная с 1939 г.) «небывалого в мире размаха и совершенства», что «район Ленинграда охранялся особенно тщательно» — Bakhmeteff Archive (Columbia University). Karov, D. Nemetskaia Kontrrazvedka...1941—1945. P. 1—2.

[58] Об истории создании, структуре и деятельности айнзатцгрупп, см книгу немецкого историка Хельмута Краусника «Айнзатцгруппы Гитлера» — Krausnick, Helmut. Hitlers Einsatzgruppen. Die Truppe des Weltanschauungskrieges 1938—1942. Fischer Tagebuch Verlag, Stuttgart, 1981.

[59] Хене, Хайнц. Черный орден СС. История охранных отрядов / пер. с нем. Ю.Д. Чупрова, О.И. Лемехова. — М., 2003. С. 316-317.

[60] Krausnick, Helmut. Hitlers Einsatzgruppen. Die Truppe des Weltanschauungskrieges 1938—1942. Fischer Tagebuch Verlag, Stuttgart, 1981. S. 153.

[61] Там же.

[62] Подробнее см.: Чернов С. В. О деятельности контрразведывательных органов противника на оккупированной территории Ленинградской области. (Докладная записка П. Н. Кубаткина) // Новый Часовой. 1996. № 4. С. 140-159.

[63] В военные месяцы 1941 г. количество советских военнослужащих, оказавшихся в плену частей 18-й армии, входившей в состав группы армий «Север», было весьма значительным. В период с 22 июня по 20 октября 1941 г. в немецком плену оказалось 122 447 человек, причем с 11 октября по 20 октября 1941 г. в период относительной стабилизации фронта в плен 18-й армии попали 4802 человека.

[64] Национальный архив США. Командование 18-й армии. Отдел 1с. Микрофильм. Т-312-1579/470-472.

[65] Национальный архив США. Командование 18-й армии. Отдел 1с. Микрофильм. Т-312-1580/1128-1133.

[66] Военно-исторический журнал. 1992. № 3. С. 24-25.

[67] Национальный архив США. Командование 18-й армии. Отдел 1с. Микрофильм. Т-312-1580/52-55.

[68] Национальный архив США. Отдел разведки 18-й армии. Сообщение 31 декабря 1941 г. Микрофильм. Т-312/805/8461074-75.

[69] Национальный архив США. Командование 18-й армии. Отдел 1с. Микрофильм. Т-312-1580/190. Основной причиной бегства из города, по словам шофера, был голод. Перед лицом приближавшейся смерти ему ничего не оставалось делать, как использовать последний шанс, чтобы выжить. Положение в Ленинграде он оценил как безнадежное: население испытывало неслыханные страдания, оно стало пухнуть от голода, улицы как будто вымерли, обессилевшие люди сидели по домам. Перебежчик также указывал на то, что горожане полностью разуверились в официальной информации, перестали читать газеты.

[70] Национальный архив США. Командование 18-й армии. Отдел 1с. Микрофильм. Т-312-1580/189.

[71] См.: Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 2. С. 169-175.

[72] Речь шла о необходимости «самой точной перепроверки агента при помощи допросов и свидетельств о его поведении, о наличии на оккупированной территории близких родственников, которые «при необходимости могли бы служить заложниками». СД настаивала на том, чтобы в агентурной работе использовались не только мужчины, но и женщины, что было вполне логично с точки зрения изменения структуры населения Ленинграда и особого внимания к немобилизованной части мужского населения. Наконец, речь шла о выполнении агентом конкретных заданий в той части города, «которую он хорошо знал еще раньше». СД считала возможным заслуживающих доверия агентов «снабдить адресом одного из доверенных лиц в Петербурге, у которого он может остановиться на квартире», а также заниматься вербовкой новой агентуры. — Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. С. 149.

[73] Органы Государственной Безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. Том второй. Книга 2. Начало. 1 сентября — 31 декабря 1941 г. С. 548.

[74] Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. С. 355.

[75] Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 2. С. 183.

[76] В некоторых случаях приводилась информация о командирах и комиссарах батальонов и рот. — Национальный архив США. Командование 18-й армии. Микрофильм. Т-312-1580/1135-1138.