Ледоход: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Если это рассказывалось при дедушке, то он уходил из избы и занимался каким-нибудь делом то в сарае, то во дворе.

Бабушка и дедушка добрые, ласковые.

Я не знаю, почему отец называет бабушку бабкой, а дедушку — дедкой.

Многие мужики нашей деревни ещё осенью пришли с войны домой. А отца всё нет. Осень прошла, зима прошла, весна на исходе, а его нет.

— Года не вышли. Молод ещё, — рассуждает дед, — выйдут года, и Илья вернётся, коли жив будет.

Думая о том дне, когда отец уходил на войну, я отчётливо вспомнить могу немногое. Помню хорошо, что это было осенью. Шёл Мелкий холодный дождь, и, наверное, был сильный ветер, потому что осунувшаяся тесина с крыши бани махала своим концом и скрипела, будто её перепиливали тупой пилой.

Дедушка, бабушка, мать с Колюнькой на руках, моя сестрёнка Настя, державшаяся за юбку матери, и я стояли у крыльца нашей избы, что окнами к реке, и глядели, как от нас с белой котомкой на спине уходил отец. Вот он перелез через изгородь и по узенькой стёжке огородами стал спускаться к реке; вместе с ним идут мои старшие братья Андрейка и Федя, им дедушка разрешил проводить отца до деревни Кубинки, дальше за этой деревней был лес. На переправе через реку по надводному мостику, что у нас называют лавами, уже шло много мужиков тоже на войну, и нельзя было разглядеть, который из них мой отец. Перешли мужики через реку, вышли на крутой её берег, повернулись лицом к нашей деревне, сняли шапки, поклонились чуть ли не до самой земли, что-то прокричали, чего я не мог разобрать, надели шапки и пошли по извилистой дорожке полем к деревне Кубинке. Скоро нельзя было различить, где мужики, где провожающие бабы и ребята, только белые котомки, как стая гусей, тянулись по полю и делались всё меньше и меньше, а потом и совсем потерялись. И лицо тятьки не помню. В чём он был одет, тоже не помню. А маленькие, всегда смеющиеся глаза вижу всё время. Кажется, что отец так давно ушёл на войну, будто век прошёл, а дедушка говорит, что отец воюет четвёртый год.

А чаще всего, когда я думаю о нём, то вижу только белую котомку, которая, покачиваясь, плывёт от нашего дома по огородам над стёжкой к реке Уржурге.

С тех пор Андрейка и Федя тоже дома не живут. Летом — в подпасках у озера, где-то далеко за лесом, не в нашей деревне, а зимой на маслодельном заводе у кулака Бляхина коногонами работают «за прокорм», как говорит дедушка.

Мать выйдет в огород, приложит руку ко лбу козырьком и долго глядит за реку на дорогу.

— Ты чего это опять уставилась? — спросит бабушка.

— Всё гляжу, не идёт ли Илья.

— Мимо дому не пройдёт, — пробурчит она и сама тоже встанет и глядит, глядит на извилистую дорожку, что спускается по косогору к реке.

— Может быть, и ваш не с голыми руками придёт, — скажет иногда соседка Власиха. — Гляди-ка, вон Александр-то Осокин сколько добра привёз: на одну одёжу дом какой вымахал, а обутки и деткам не сносить. Сказывают, буржуя какого-то обобрал дочиста, да всё домой и привёз.

— Что он, вор какой или разбойник, Илья-то? — закричит дедушка.

— Да ить и Осокин не вор, а в хозяйстве всё пригодится. Илья-то ваш теперь в красных состоит да против своих воюет. У Масловых сказывали, что эти красные грабители из одних антихристов набраны. Да и прикончат их скоро. Убережёт ли головушку ваш-то сынок? Царица небесная, прости его, грешного! — крестится Власиха.

— Я тебе покажу антихриста, змея подколодная!

Дедушка хватал веник и выгонял Власиху из избы…

В воскресенье весь вечер мы играли в «красных» и «белых». Первое время было играть трудно. «Красных» и «белых» было поровну, а иногда «белых» больше, чем «красных». Ох, и доставалось нам от «беляков»! Поймают, зароют в снег да ещё на тебе кучу малу сделают, а то разуют и пустят босиком, еле добежишь до дому, а потом как зайдутся пальцы на ногах, часа два прыгаешь по избе. Потом стало легче. Мало кто из ребят хотел быть «белым». Ну и давали мы им жару, «белякам»! Разбив последний отряд «белых», мы галопом разбежались по домам, условившись, что завтра, как стемнеет, опять начнём войну.

Я тихонечко пробрался в избу, чтоб не разбудить никого, сунулся на лавку и уснул.

Проснулся, как залаял Соболь. Соболь немного полаял и успокоился. А на крыльце в дверь: тук-тук-тук.

— Кто бы это? — спросил дед и заворочался на печке.

— Ой! Илья пришёл! — вскрикнула мать и соскочила с лежанки.

— Принёс-таки бог домой, — сквозь слёзы заговорила бабушка.

Все трое заспешили открывать дверь…

Я думал, что отец придёт с войны как настоящий солдат, такой, как на картинках в книжках — с винтовкой, с шашкой, с погонами на шинели и кокардой на фуражке, — а у него ничего этого не было. Зелёная гимнастёрка с протёртыми локтями, зелёные штаны с заплатами на коленках. Ни винтовки, ни шашки. Только красная звёздочка на выцветшей фуражке с разорванным козырьком. Согнутая в локте левая рука подвешена на грязной косынке к шее. Голова не поворачивается ни вправо, ни влево. Если надо на кого посмотреть, то отец вместе столовой поворачивает и туловище. По шее и нижней челюсти в разных направлениях легли ещё не окрепшие, набухшие синеватые рубцы. На месте левого уха торчит сморщенный кусочек белесоватой кожи.

Мать и бабушка никак не могут успокоиться и плачут на всю избу.

Мы сидим с раскрытыми ртами и слушаем рассказы отца о войне.

— Ну, а это-то, — дедушка показал кивком головы на лицо отца, — ножом, что ли, так изуродовали?

— Шашкой, — ответил отец и улыбнулся.