История Византии. Том II: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Убирали урожай в июле, жали серпами, а чтобы защитить левую руку, надевали на нее специальный нарукавник, сделанный иной раз даже из кожи. Связанные снопы отвозили на гумно, расположенное на высоком месте, открытом для ветров.

Столь же архаичными, что и пахотные орудия, были в Византии приемы молотьбы: цепа византийцы не знали, но, разбросав снопы по гумну, прогоняли по ним вола или осла, запряженного в деревянные сани; под тяжестью саней колосья вымолачивались. Затем зерно подбрасывали лопатами, провеивая его на ветру, и ссыпали или в большие глиняные пифосы, или просто в вырытые в земле ямы. Византийцы применяли ручные жернова и жернова, приводимые в движение ослом или волом. Подобная техника размола была унаследована от Рима. Но значительно шире, чем римляне, византийцы стали использовать водяную мельницу: впрочем, летом маленькие речки обычно пересыхали и мельницы останавливались.

Основной системой полеводства было двуполье: землю то засевали, то оставляли под паром. Кое-где, по-видимому, применяли и более архаичную систему — подсечную (или лядную): вырубали и выжигали лес и высевали хлеб на выжженном поле (иной раз даже без вспашки). Обилие лесов и запустевших земель способствовало столь примитивному использованию почвы, но, видимо, подсечная система сходила на нет, и составитель «Земледельческого закона» осуждал тех, кто разбрасывал зерно по полю, предварительно не вспахав земли.

Животноводство играло в жизни византийской деревни, пожалуй, не менее важную роль, чем земледелие. Особенно много было овец, коз и свиней; крупный рогатый скот встречался реже, а лошади использовались преимущественно для военных целей, и разводили их лишь в равнинных областях империи: Вифинии, Пафлагонии. Любопытно, что в «Земледельческом законе», посвятившем скотоводству десятки статей, нет ни одной о лошадях.

Рабочим скотом служили волы, ослы и мулы. На них пахали и молотили, их заставляли вращать мельничные жернова, запрягали в телеги. Архаичная система упряжи позволяла тащить лишь легкую повозку. К тому же горные тропы, соединявшие отдельные районы страны, были часто недоступными даже для легких повозок, и византийцы широко пользовались вьюками: зерно или оливковое масло в глиняных сосудах грузили на осла или мула.

Скот содержали в загородках, а на день обычно выгоняли в лес. Свиней мальчишки пасли в дубовых рощах, коров нередко оставляли под надзором пастушечьих собак: чтобы животное не потерялось в лесу, ему на шею навешивали колокольчик. После уборки урожая скот выгоняли на поля и даже в виноградники.

Очень широко практиковали византийцы перегон скота на горные пастбища: иногда на целые месяцы крестьянин покидал свое хозяйство и уходил с козами и овцами в горы. На плоскогорьях Малой Азии можно было встретить большие отары овец, которые переходили с места на место под охраной собак, и вооруженных луками пастухов.

Византийские крестьяне разводили птицу (особенно гусей) и занимались пчеловодством. Важным подспорьем служила им также рыбная ловля.

Весь облик византийской деревни VIII в., весь строй ее жизни же отличался принципиально от строя западноевропейской деревни того же времени: столь же примитивной была техника сельского хозяйства, опиравшаяся на дедовские традиции, столь же важную роль играли общинные отношения. По-видимому, распространение в Византии развитых прав на чужую землю способствовало созданию здесь даже большей сплоченности общинников, нежели на Западе.

Вместе с тем было бы совершенно неверным представлять себе византийскую общину VIII в. совокупностью равноправных и равных по имущественному положению крестьян. Византийская община не была общиной равных уже потому, что она хорошо знала рабство[56]. «Земледельческий закон» пять раз упоминает о рабах, пользуясь для обозначения их античным термином δουλοι. Рабы были заняты в производственной деятельности — во всяком случае, рабы-пастухи пасли скот. Раб по-прежнему считался юридически неправоспособным лицом, и за совершенную рабом кражу материальную ответственность должен был нести господин: именно он возмещал ущерб, нанесенный преступлением раба, а сам уже расправлялся с невольником по собственному усмотрению. Только в особо тяжелых случаях «Земледельческий закон» предусматривал наказание для раба, притом наказание специфически рабское — мучительную смерть на «фурке», особом орудии пыток.

Среди самих свободных существовали имущественные градации; «Земледельческий закон» уделяет несколько статей положению апоров (αποροι), неимущих.

В трудных условиях VIII столетия беда в любой день могла прийти к крестьянину: вражеское нашествие, нехватка кормов или мор оставляли крестьянскую семью без вола и заставляли либо нанимать чужого вола для пахоты, либо вовсе отдавать землю зажиточному соседу. В таком случае заключался договор, где определялось, какую работу берется совершить зажиточный сосед — только ли вспахать или, помимо того, и засеять. Подобная сдача надела в аренду означала, разумеется, первый шаг к тому, чтобы вовсе потерять землю. И, действительно, подчас обедневшие крестьяне, будучи не в состоянии обработать землю и выполнить государственные повинности, покидали свою деревню и уходили в чужие края.

По нормам позднеримского права в таком случае вступала в силу так называемая прикидка (эпиболэ): на соседей возлагалась обязанность платить налоги, лежащие на выморочном наделе, за что они получали право пользоваться опустевшей землей. В смутное VII столетие эпиболэ перестала действовать, и «Земледельческий закон» не требует непременного привлечения соседей к выполнению круговой поруки; он устанавливает лишь, что выморочным наделом можно пользоваться, коль скоро прежний его владелец не отбывает свои повинности; но тот, кто пользуется, обязан эти повинности выполнять. Следовательно, то, что было в VI в. обязанностью, теперь превратилось в возможность: крестьяне не были обязаны платить налоги за ушедшего из деревни общинника, но могли взять его надел и в таком случае принимали на себя все связанные с этим наделом обязательств[57].

Апоры «Земледельческого закона» еще не превратились в особую категорию византийского крестьянства; по социальному положению они не отличимы от основной массы общинников; их состояние рассматривается как временное, и даже ушедший из деревни земледелец может еще вернуться и в таком случае претендовать либо на свой покинутый надел, либо же на получение равноценного (если кто-нибудь тем временем построил на его земле дом или разбил виноградник). Но уже появилась группа лиц, потерявших свой надел и утративших вместе с ним прежнее полноправие. Покуда у крестьянина есть клочок земли или хотя бы плодовое дерево — он остается членом общины используется известной суммой общинных прав; но вот участок отдан зажиточному соседу, и апор в течение нескольких лет тщетно скитается в чужих краях — что ждет его там?

Замкнутость и сплоченность византийской общины своеобразно оборачивалась против чужаков, против всех, стоящих вне ее. Крестьянину-пришельцу крайне затруднительно было приобрести надел на новом месте, и члены византийской общины (подобно членам германской марки) неохотно допускали в свою среду отщепенца[58]. Выбитому из жизненной колеи крестьянину приходилось становиться мистием (μισδιος) — наемником. «Земледельческий закон» знает мистия только в роли пастуха, но мистии нанимались и на иную работу — например подносчиками воды, поливавшими сады и виноградники. В самом понятии наемника заключалось для византийца нечто унизительное: мистия постоянно упоминают бок о бок с рабом; используя библейскую традицию[59], этот термин применяют как бранное слово, как синоним безответственного нерадивого слуги, как прямую противоположность хорошему пастырю. Мистии — юридически свободное лицо, но практически наниматель обладал известной властью над своим наемником, пока тот работал у него.

Одной из загадочных категорий крестьянства, упомянутых в «Земледельческом законе», является мортит (μορτιτης), о котором идет речь в двух статьях. Мортит — арендатор, берущий землю у собственника, названного здесь «земледавец» (χωροδοτης); согласно «Земледельческому закону», мортит получает 9/10 урожая («девять снопов»), т. е. уплачивает ⅒ — сравнительно невысокую арендную плату. Ему запрещено жать хлеб без ведома земледавца, дабы не обмануть его и не присвоить большего числа снопов. Напрасно стали бы мы гадать о том, каково социальное лицо земледавца: кто он, крестьянин-общинник или, может быть, духовный собственник[60]. Не более ясно и положение мортита: в нем пытаются видеть и свободного арендатора, и зависимого крестьянина — но, к сожалению, данные «Земледельческого закона» слишком скудны для каких-либо более определенных выводов. Термин «морта» (μορτη) встречается и в более позднее время, обозначая аренду с уплатой десятой доли урожая[61].

Византийская деревня знала и заклад земли. Правда, составители «Земледельческого закона» заботились о том, чтобы заклад не превратился в форму экспроприации крестьянина, и устанавливали, что доход от семилетнего пользования заложенным полем засчитывается за половину долга. Однако на практике ростовщичество становилось бичом бедноты и часто вело к полному разорению.

Итак, мы встречаем в византийской общине довольно развитые правоотношения: обмен (а также, видимо, и куплю-продажу) земли, различные формы аренды, заклад земельных наделов, наем. Все эти формы связей, естественно, усиливали имущественное неравенство. Особая роль принадлежала здесь денежным отношениям. Хотя независимая свободная община в принципе предполагает господство натурального хозяйства, хотя Византия с конца VII в. вступила в полосу известной натурализации экономики, торговля и деньги не исчезли из византийской деревни: «Земледельческий закон» определяет некоторые штрафы (за кражу мотыги, садового ножа или топора) в деньгах. Впрочем, в законе упомянуты лишь фоллы (мелкая монета).

Наличие элементов денежного обращения в византийской общине определялось не столько экономическими, сколько политическими причинами — взиманием государственных налогов в денежной форме. Крестьянин не нуждался в городских товарах, он сам обеспечивал свои потребности в одежде, нехитрой утвари, сельскохозяйственных орудиях, но он вынужден был отвозить зерно и гнать скот на ярмарку, чтобы иметь возможность рассчитаться со сборщиками податей. Хронисты единодушно жалуются, что повышение налогов в VIII в. заставляло крестьянина продавать на рынке даже необходимое. Необходимость реализовать продукцию для уплаты налогов создавала благоприятные условия для действия ростовщиков и вела в конечном итоге к расшатыванию общинных связей.

Таким образом, византийской общине — как, впрочем, и всякой общине в условиях классового общества — был присущ своеобразный дуализм: крестьянин вел самостоятельное хозяйство на своем наделе, нередко обнесенном изгородью и окопанном рвом; он мог эксплуатировать рабов и нанимать мистиев; мог сдавать землю в аренду, закладывать и обменивать; он был втянут в денежные отношения. А вместе с тем он поддерживал и сохранял традиционные, архаичные методы хозяйствования, признавал общинную собственность на неподеленные территории, мог быть членом патронимии и сохранял права на чужую собственность.

Сила общинных связей оказалась в Византии даже более действенной, нежели на Западе. Можно лишь догадываться о причинах этого: возможно, дали себя знать прочные традиции эллинистического и даже доэллинистического прошлого, сохранявшиеся в Малой Азии вопреки влиянию римского права; возможно, славяне принесли в Византию более стойкие формы общности, нежели те, что были принесены германцами в Галлию или Италию.

Как бы то ни было, несмотря на разъедающее действие дуализма, византийская община оказалась более прочной, нежели германская марка, и это в известной мере определило характер развития феодальных отношений на территории бывшей Восточной Римской империи: они складывались медленнее, они формировались первоначально где-то на периферии общины, сумевшей долго и упорно отстаивать от крупных собственников свои основные земли.

Город

(Михаил Яковлевич Сюзюмов)

Перестройка византийской деревни, протекавшая, как мы видели, в условиях постоянных вторжений соседей на Западе и Востоке, не могла не затронуть экономического положения городов — основных центров рабовладельческого хозяйства[62]. Многолюдные и экономически развитые города Сирии, Египта, Африки попали в руки арабов. Города Балканского полуострова, кроме некоторых приморских центров (Фессалоника, Коринф), не скоро смогли оправиться после длительных варварских нашествий. В сходном положении оказались городские центры Италии, значительная часть которых подверглась аграризации. Судьба городов в Малой Азии и на островах Эгейского моря была аналогичной: на протяжении десятилетий арабская конница совершала почти ежегодно грабительские рейды на византийскую территорию Малой Азии; нападения арабского флота привели к полному запустению многих островов. Связи между городами были парализованы, и города должны были перестраивать весь свой быт применительно к условиям постоянной военной опасности.

Крупное поместное хозяйство городской знати на большей части территории Византии стало почти невозможным. Кумуляция в городах прибавочного продукта сельских местностей в значительной степени сократилась, новая сеньориальная форма эксплуатации еще не развилась. Накопление ценностей в городах могло происходить только за счет прибавочного продукта мелких хозяйств города и деревни — путем налогового гнета, повинностей в пользу государства и церкви и торговой прибыли. Это было время преобладания мелких индивидуальных хозяйств — в деревне сплоченных сельской общиной, в городе — мелких ремесленных и торговых предприятий, объединенных в корпорации. Но низкая покупательная способность городской знати и господство натурального хозяйства в деревне при относительной медленности имущественной и социальной дифференциации крестьянства задерживали развитие провинциальных городов.

Экономический спад проявляется прежде всего в запустении многих городов. Археологические раскопки свидетельствуют, что в местах, густо населенных в IV–VI вв., просто-напросто отсутствует культурный слой VII–VIII столетий[63]. Каменное строительство было в эту пору ничтожным: только в Константинополе, Фессалонике и, может быть, еще двух-трех центрах засвидетельствовано возведение церквей из камня и кирпича. Каменное строительство ограничивалось преимущественно сооружением стен и башен.

Данные нумизматики свидетельствуют о значительном сокращении денежного обращения в городах конца VII — середины IX в.[64] При раскопках византийских поселений почти не находят медной монеты этого времени, служившей основным средством обмена на внутреннем рынке. Натуральный обмен господствует и в отношениях с рядом соседних народов (например с болгарами) — экономический упадок Европы, естественно, сказывался и на византийском хозяйстве. Сокращается чеканка золотой монеты, применявшейся преимущественно в сделках с арабскими и южноитальянскими купцами.

К сожалению, мы знаем очень плохо историю византийского ремесленного производства, но можно предполагать, что в ряде отраслей (керамическом производстве, стеклоделии, шелкоткачестве) имел место известный регресс[65].

Многие старые города были заброшены вовсе, другие — оставлены, и их жители переселились на новые места. Так, жители покинули старинный город Колоссы и переселились в местность, отстоявшую от него на расстоянии 4 км; она называлась Хоны. Новое место избрали себе обитатели античного Эпидамна: они создали поселение, из которого затем вырос город Диррахий. Жители Эфеса, также перебрались на новое место. Опасность, грозившая с моря, заставляла население уходить от берега, в глубь страны. Особенно благоприятными местами для поселения были высокие и крутые холмы, где можно было воздвигнуть оборонительные стены. Если античный Коринф лежал на побережье, в легкодоступной местности, то средневековый город перемещается на соседний холм — подальше от моря и морских пиратов, на крутые склоны — место, может быть, менее удобное для торговцев, но зато гораздо более надежное в чае военной опасности. Города стали укрепленными крепостями: они либо были окружены стенами, либо же имели укрепленный центр — «кастрон», возле которого группировалось поселение.

[56] О расслоении византийской общины см. прежде всего Е. Э. Липшиц. Византийское крестьянство…, стр. 123–129.

[57] Толкование ст. 18, на которой основывается это заключение, спорно. Мы следуем здесь за А. П. Кажданом («К вопросу об особенностях феодальной собственности в Византии VIII–X вв.». — ВВ, X, 1956, стр. 61 и ел.).

[58] См. М. Я. Сюзюмов. Проблемы иконоборчества…, стр. 63.

[59] Иоанн, X, 13.

[60] Основным аргументом в пользу последнего предположения служит «духовный» характер санкции в ст. 10: «Разделивший иначе да будет проклят богом». Аргумент этот явно недостаточен.

[61] О византийской «десятой доле» см. Н. F. Sсhmid. Byzantinisches Zehntwesen. — JOBG, 6, 1957, S. 45–110.

[62] Вопрос о судьбе византийских городов оживленно дискутируется в современной литературе. Наиболее последовательно теорию континуитета отстаивают: F. Dolgеr. Die friihbyzantinische und byzantinisch beeinflubte Stadt (V–VIII. Jh.). — «Atti del 3 Congresso internazionale di studi sullalto medioevo». Spoleto, 1959, p. 65–100; G. Ostrogorsky. Byzantine Cities in the Early Middle Ages. — OOP, 13, 1959, p. 45–66. Столь же последовательно (не касаясь, правда, столицы) Э. Кирстен (Е. Кirsten. Die byzantinische Stadt. «Berichte zum XI. Internationalen Byzantinisten-Kongress». Miinchen, 1958, S. 14) настаивает на полном исчезновении «античной урбанизации» к концу VII в. О сохранении оживленной городской жизни в VIII в. говорит и Е. Э. Липшиц («Очерки…», стр. 87–117), однако, в отличие от Ф. Дэльгера и Г. А. Острогорского, она считает этот город городом нового типа, сложившимся уже в IV в.

[63] Впрочем, иногда это зависело от перемещения центра города в иное, более защищенное в военном отношении место.

[64] Вопрос о возможности использовать данные нумизматики для изучения византийской экономики оживленно дискутируется в литературе. По мнению С. Вриониса [S. Vrуоnis. An Attic Hoard of Byzantine Gold Coins (668–741). ЗРВИ, 8/1, 1963, p. 291–300], нумизматические данные вовсе не могут служить источником для изучения экономического развития Византии. См., однако, возражения: А. П. Каждан. Ответ американскому критику. — ВИ, 1964, № 6, стр. 215–218. И. В. Соколова («Клады византийских монет как источник для истории Византии VIII–XI вв.»— ВВ, XV, 1959, стр. 50–63) высказала предположение, что сокращение числа кладов византийских монет VIII в. может служить показателем не экономического спада, а наоборот — общей стабилизации Византийской империи в VIII столетии. Ср. еще Ph. Grierson. Byzantine Coinage as Source Material. Oxford, 1966.

[65] См. А. П. Каждaн. Деревня и город в Византии IX–X вв. М., 1960, стр. 202, 207, 229.