– А голос по телефону каждый раз был один и тот же?
– Не думаю.
– Мужской, женский?
– Мужской. И принадлежал белому. По крайней мере, мне так показалось.
Майрон кивнул.
– Хорас играл?
– Никогда. Вот дед, тот играл. Проиграл все, что у него было, хотя что там у него могло быть? Папа никогда даже не пробовал.
– Деньги он занимал?
– Нет.
– Ты уверена? Даже при финансовой поддержке твоё обучение обошлось в копеечку.
– Я на стипендии с двенадцати лет.
Впереди по тротуару пошатываясь брел человек. На нем было белье от Кэлвина Клайна, разномастные лыжные ботинки и большая шляпа русского образца, как у доктора Живаго. И ничего больше. Ни рубашки, ни штанов. Он сжимал в кулаке бумажный пакет, словно помогал ему перейти через улицу.
– Когда начались звонки? – спросил Майрон.
– Неделю назад.
– Как раз когда исчез отец?
Бренда кивнула. Она хотела еще что-то сказать, Майрон видел это по выражению ее лица, но молчал и терпеливо ждал.
– В первый раз, – тихо произнесла она, – мне велели позвонить матери.
Майрон подождал, не добавит ли она что-нибудь. Когда стало ясно, что он ничего не дождется, спросил:
– Ты позвонила?
– Нет, – печально улыбнулась девушка.
– Где живет твоя мать?
– Понятия не имею. Я видела ее в последний раз, когда мне было пять лет.
– Когда ты сказала «в последний раз»…
– Я именно это и имела в виду. Она бросила нас двадцать лет назад. – Бренда наконец повернулась к нему. – Ты вроде удивлен?
– Наверное.
– Почему? Ты же знаешь, что многих мальчишек там, на площадке, бросили их отцы. Думаешь, мать не может поступить так же?
Безусловно, в ее словах имелся резон, но это скорее был голос рассудка, чем настоящее убеждение.
– Значит, ты не видела ее двадцать лет?
– Да.
– А ты знаешь, где она живет? Город или хотя бы штат?