«Так, прежде всего надо выключить. Это всего лишь часть шоу из слайдов. Оно повторится. Просто надо подождать. Но как долго придется ждать, прежде чем нужное фото появится снова? А потом что? Промелькнет на секунду и исчезнет? А его необходимо рассмотреть. Можно ли остановить изображение, когда снимок вернется? Должен быть способ».
Она следила, как мелькают фотографии, совсем не те, что нужно. Она хотела вернуть тот снимок. Тот, с перебинтованным запястьем.
Бетси пыталась вспомнить групповой снимок в седьмом классе, потому что потом заметила нечто странное. Вроде бы Спенсер носил эластичный бинт? Да, точно. Это и удивило.
Потому что в день самоубийства Спенсера случилось нечто похожее. Он упал и растянул запястье. Она предложила перебинтовать, как тогда, в седьмом классе. Но Спенсер попросил купить специальный нарукавник. Она купила. И он носил его в тот день, когда умер.
В первый и, как позже выяснилось, последний раз.
Бетси щелкнула кнопкой. Вернулась к страничке слайдов. Компьютер потребовал ввести пароль. Наверное, пароль придумал кто-то из детей. Значит, он не должен быть слишком сложным, верно? Это ведь просто для того, чтобы твои соученики могли использовать сайт для просмотра снимков. Так что это должно быть простое слово.
Она напечатала: «СПЕНСЕР». Потом нажала на кнопку «Ввод». Сработало!
На мониторе вновь стали возникать снимки. Согласно статистическим данным, здесь их было сто двадцать семь. И она довольно быстро нашла то, что искала. Рука так дрожала, что с трудом удалось навести курсор на изображение. Навела и щелкнула мышкой.
Фотография увеличилась. Бетси не сводила с нее глаз.
Спенсер улыбался, но как-то очень грустно. Такой улыбки у него она прежде не замечала. И еще он вспотел: лоб, лицо отливали нездоровым блеском. Точно пьяный или избитый. На нем была черная футболка, та самая, в которой его нашли. Глаза красные — от алкоголя или таблеток. Ну и еще, конечно, от вспышки камеры. У Спенсера были такие красивые голубые глаза. А при вспышке фотоаппарата в них появлялся отблеск, и он становился похож на дьявола.
Находился он на улице и, судя по освещению, снимок сделали вечером. Тем самым вечером.
В одной руке Спенсер держал банку с напитком, и на этой же руке был нарукавник.
Бетси застыла. Существовало одно-единственное объяснение. Снимок был сделан в тот день, когда Спенсер умер.
Она всматривалась в фотографию, видела на заднем плане прохожих, а потом вдруг поняла: в день своей смерти Спенсер был не один.
Глава 7
Последние лет десять Майк привык просыпаться по будням в пять утра. Так было и сегодня. Собрался и выехал из дома. По мосту имени Джорджа Вашингтона въехал в Нью-Йорк и прибыл в Центр трансплантологии ровно в семь утра.
Надел белый халат и совершил обход пациентов. Были времена, когда этот процесс грозил перерасти в рутинное занятие, но Майк выработал привычку все время напоминать себе, как важно это для больного, находящегося в постели. Человек в больнице. Он чувствует себя ужасно уязвимым. Он болен, он боится и понимает, что может умереть. Единственной преградой между ним и страданием, между жизнью и смертью становится врач.
Как тут не почувствовать себя немножко Богом?
Более того, порой Майку казалось, что иметь комплекс всемогущества даже полезно. Ты так много значишь для пациента. И вести себя надо соответственно.
Есть врачи, пренебрегающие этим. Были времена, когда и Майку хотелось принадлежать к их числу. Но истина заключалась в том, что если ты отдаешь всего себя, на одного больного уходит минута или две, не больше. И вот он слушал их, держал за руку или оставался в отдалении, если требовали обстоятельства, в зависимости от пациента и его состояния.
В кабинет он зашел ровно в девять. Первого пациента уже привезли. Люсиль, старшая медсестра, занималась их подготовкой. Это даст Майку минут десять — просмотреть карты, результаты вчерашних вечерних анализов. Он вспомнил своих соседей и стал искать результаты анализов Лоримана в компьютере.
Но там ничего не было.
«Странно», — подумал он.
И тут Майк заметил узкую розовую полоску бумаги. Кто-то подсунул записку ему под телефон.
Айлин Гольдфарб была его партнером, практикующим хирургом, главой отделения трансплантологии Нью-йоркского пресвитерианского госпиталя. На работе они встречались в хирургическом отделении, а теперь и жили в одном городе. Майк считал, что они с Айлин друзья, хоть и не близкие, и это только на пользу совместной работе. Жили они в двух километрах друг от друга, дети посещали одну школу, но общих интересов, помимо работы, не наблюдалось. Они не видели необходимости в более тесном общении, зато в их отношениях нашлось место полному доверию и уважению.
Хотите испытать вашего друга врача, исходя из его рекомендаций? Тогда спросите: «Если твой ребенок заболеет, к какому врачу ты его направишь?» Ответом Майка всегда было: «К Айлин Гольдфарб». Это служило свидетельством ее высочайшей компетенции.
Он зашагал по коридору, бесшумно ступая по серому покрытию. Белые стены украшали рисунки и гравюры, простые, приятные глазу и не отмеченные сколько-нибудь яркой или агрессивной индивидуальностью, характерной для отелей средней руки. Ему и Айлин хотелось, чтобы больничная обстановка словно нашептывала: «Все для пациентов, все только для них».
Кабинеты украшали только профессиональные дипломы и изречения, призванные успокоить больного. В них не было ничего личностного — ни подставки для карандашей, изготовленной ребенком на день рождения, ни семейных фотографий, ничего подобного. Ведь дети часто приезжали сюда умирать. Кому захочется видеть при этом счастливые улыбающиеся мордашки других, здоровых детей?
— Привет, доктор Майк.
Он обернулся. Это Хэл Гольдфарб, сын Айлин. Скоро должен окончить школу, на два года старше Адама. Давно решил поступать в Принстон на медицинский факультет. И получил разрешение в школе три раза в неделю по утрам проходить практику в больнице.