Исторические очерки Византийско-восточной церкви от конца XI-го до половины XV-го века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Историк Пахимер, повествователь, отличающийся беспристрастием, рассказывает о Германе очень много хорошего. Этот патриарх был отлично образован и славился ученостью. По словам историка, сам Герман «не был красноречив, но зато с уважением относился к людям, обладавшим этим даром, любил слушать красноречивых ораторов и был особенным другом этих лиц, так как отлично ценил все хорошее».481 Этим историк, по-видимому, хочет сказать, что Герман любил окружать себя людьми просвещенными. Пахимер очень хвалит и нравственные качества этого патриарха. Он во многом, по наблюдению историка, отличался от других патриархов, которые, из монашеской кельи переходя на патриаршую кафедру, нередко заявляли себя односторонними нравственными воззрениями. Но предоставим слово историку Пахимеру. Герман «украшался добродетелью, но не той, которая любит выставлять себя напоказ и которая состоит в том, чтобы различать, в какой день какую пищу можно употреблять и какую нельзя – грешно, – не той, которая предписывает длинные путешествия с целью богомолья, не той, которая предписывает иметь неумытые ноги, возлежать на земле и довольствоваться единственной одежонкой на плечах. Эта добродетель, которой отличались тогдашние монахи, нимало не привлекала Германа. Потому что эти люди не умели соединять со своим аскетизмом христианскую любовь и милосердие, поставляя гуманность, сочувствие и внимательность к другим на втором плане: эти аскеты в действительности были людьми жестокими, любили поносить других, а себя превозносить, считая самих себя единственными обладателями добродетели». Герман, по словам историка, нимало не походил на этих quasi-подвижников. «Его добродетель была истинно человеческая, – говорит Пахимер, – которая характеризовала его как истинного человека; он больше отличался умеренностью (и снисхождением), чем аскетическим бесстрастием». Отличительной чертой Германа было полнейшее бескорыстие. Тот же историк свидетельствует: «Золото он презирал больше всего, так что не имел и кошелька. Если же оно откуда-нибудь притекало к нему, то он приказывал класть его подле него самого, под руки, чтобы патриарх всегда мог распорядиться золотом, по усмотрению, на дела благотворения». Герман к тому же отличался простотой нрава, любил открытое обхождение со всеми; в среде его приближенных беседы его носили характер добродушия и прямодушия482. Тотчас по вступлении на патриаршую кафедру Герман энергично принялся за дела и старался дать им течение, сообразное с его расположениями. Первым долгом он обратил внимание на клириков, замечательных или по своему образованию, или нравственным качествам: всем им даются соответствующие достоинства или награды. Он прекрасно сознавал, что Церковь его времени особенно нуждается в образованных пастырях, поэтому он позаботился об открытии школы в Константинополе, которая доставляла бы образованных пастырей, могущих служить к возвышению церковного авторитета. Герман ходатайствовал перед императором, чтобы этот оказал предприятию патриарха всякое содействие; в особенности он просил, чтобы император снял опалу с ученого ритора Оловола, прогневавшего царя483, и дозволил Оловолу занять место учителя в публичной школе, открываемой теперь по воле патриарха. Михаил Палеолог уступил желанию Германа, и вот появляется в Константинополе первая школа484 по восстановлении Византийской империи. В этой школе учились не только дети духовенства, но и все желающие485.

В управлении Церковью Герман, по-видимому, был слаб, и некоторые положительно злоупотребляли его снисхождением и мягкостью его нрава486. Тем не менее и в управлении Церковью Герман успел в некоторых отношениях оставить по себе добрую память. Как истинный пастырь Церкви, он считал себя обязанным неустанно предстательствовать перед царем за обиженных и страждущих; и хотя его предстательства не всегда увенчивались успехом, однако это не отнимало энергии у ревностного архипастыря. Герман что-то сделал и для церковного благоустройства – вероятно, озаботился истреблением следов пребывания римо-католиков в Византии487. Герман правил паствой лишь несколько месяцев; он должен был уступить патриаршую кафедру другому, так как он не во всем соответствовал видам Михаила Палеолога, – главной же причиной, по которой Герман должен был оставить кафедру, были происки императорского духовника Иосифа, который, пользуясь своим влиянием на государя, начал подкапываться под Германа, чтобы самому ему добиться патриаршества488, в чем он и преуспел. К сожалению, из последующей истории жизни Германа известен один факт, который создает ему печальную память. Герман отправляется делегатом от Восточной церкви на известный Лионский западный собор, на котором провозглашена была уния церкви Греческой с Латинской489.

Преемником Германа был Иосиф I.  Он дважды восходил на патриарший престол (1267–1274 и 1282–1283)490, но был человеком, не отличавшимся большими достоинствами. К патриаршеству он пробрался не прямыми путями. Зависть и честолюбие снедали Иосифа и побудили его, как мы уже говорили, вредить предшествующему патриарху Герману и способствовать его удалению с кафедры, с целью занять ее самому. Это было тем легче сделать Иосифу, что он был духовником императора и духовником не из строгих, что так важно было для Михаила Палеолога, имевшего далеко не светлую совесть491. В умственном отношении Иосиф был ничтожеством. Историк Григора делает такую заметку о нем: «Иосиф был донельзя прост и вовсе не был причастен эллинской мудрости»492. Переводя эти слова на наш обычный язык, выйдет, что патриарх был круглый невежда. Впрочем, нельзя думать, что Иосиф был врагом образованности. Думается, что он смолоду лишь не был учен и оставался тем, чем он был раньше. Нравы и привычки его едва ли соответствовали тому положению, какое судьба готовила этому человеку. Правда, с юных лет, когда он был клириком при дворе, у него остался некоторый внешний лоск; он умел, когда нужно, держать себя прилично, бойко говорил, что называется, не ходил в карман за словом, знал, как нужно вести себя с сильными мира сего, хорошо чуял, где можно найти и где потерять493. Но кажется, Иосиф лучше всего чувствовал себя тогда, когда попадал в общество таких же невежд, как и он: любил запросто покушать за столом мужика, вдосталь здесь похохотать, побалагурить и поострить. Историк Пахимер не может понять, как с такими нравами и привычками Иосиф умел соединять аскетические наклонности. Но это не так трудно понять, если допустить, что и естественно, что аскетизм его был больше наружный, чем внутренний494. В виду таких качеств Иосифа495, о нем не стоило бы и говорить в истории Константинопольских патриархов. Но мы не исключили его из ряда других, более или менее замечательных патриархов, единственно потому, что считаем весьма интересным и поучительным рассказать одну страницу из истории жизни патриарха Иосифа. Разумеем в высшей степени занимательные обстоятельства, при которых этот патриарх снял с императора Михаила Палеолога отлучение, наложенное на него патриархом Арсением. Историк развертывает перед нами следующую картину. Когда Иосиф изъявил согласие снять епитимью с Михаила, то праздник Сретения Господня (1268) был назначен таким днем, в который торжественным образом должно было произойти воссоединение с Церковью отлученного Арсением грешника-императора. Накануне этого дня совершена была торжественная всенощная, в которой принимал участие патриарх и все архиереи, находившиеся в столице (а таких всегда было здесь много): церковь была великолепно освещена, пение было самое искусное, возносились особые ектении за царя, вероятно, в них испрашивалось прощение прегрешившему царю. Таким же образом совершена была на другой день и литургия. Наконец, наступил самый акт принятия царя в лоно Церкви. Отверзлись царские врата – и взору присутствующих открылся целый сонм архиереев, окружавших Св. престол. Начинается знаменательный акт. Император подходит к царским вратам, позади его видна великолепная свита – все правительственные лица Византии, сенат, блестящая лейб-гвардия. Царь снимает со своей головы диадему (калиптру), повергается к ногам патриарха, громогласно исповедует свой тяжкий грех (а грех этот, как мы знаем, состоял в том, что император сначала отстранил, а потом ослепил и заключил законного венценосца – византийского отрока Иоанна), пламенно просит прощения. Патриарх держит в правой руке грамоту с формулой прощения, подробно излагает во всеуслышание, в чем именно заключается грех императора, и громогласно дает ему разрешение и отпущение. Но это еще не конец дела. Затем Палеолог подходит к другому, третьему, пятому, десятому архиерею, всем бросается им в ноги и у всех них вымаливает прощение. Архиереи по очереди читают вышеуказанную грамоту и дают отпущение греха императору. Многие, по словам историка, при этом зрелище проливали слезы сострадания496. Картина трогательная. Нужно, впрочем, полагать, что дело происходило так, как наперед было условлено между патриархом и царем. Притом как ни трогательна картина, мы, однако же, не думаем считать ее каким-либо проявлением духовной силы и мощи византийского патриарха – в особенности патриарха Иосифа. Весь этот торжественный акт понадобился не для удовлетворения каких-либо дисциплинарных требований, предъявленных патриархом, а для того, чтобы заставить народ, массу, наконец забыть грехи царя, о которых так много было неприятного для правительства говора народного. Пахимер замечает, что Иосиф «умел подойти к сильным правителям», т. е. умел входить в их виды и интересы, не особенно заботясь о каких-либо высших интересах. Недаром же прощение Михаила, совершенное Иосифом, далеко не всех успокоило насчет даря. Нашлось много лиц, которые стали считать патриарха потворщиком497. В сущности, такие лица не обманывались, если догадывались, что разрешение царского греха было не больше как парадной церемонией. По-видимому, факт оставления Иосифом патриаршей кафедры рисует нам личность этого архипастыря с лучшей стороны: он должен был покинуть кафедру, потому что не хотел соглашаться на унию (Лионскую) с Римом, и значит проявил пастырскую ревность. Но в действительности и на этот раз патриарх остался верен своему характеру – плыть по течению. Иосиф хотел как-то так устроить – и не принять унию, и остаться в патриархах; но когда такая комбинация не удалась, то хотя он и оставляет кафедру498, но с такой неохотой, которая свидетельствует, что Иосиф был чем угодно, но не «столпом православия»499. Вторичное патриаршество Иосифа падает уже на время преемника Михайлова Андроника, но, как кажется, Иосиф снова призван был на византийскую кафедру как будто единственно для того, чтобы с честью умереть…500

Патриарх Иоанн Векк  (1275–1282). Он вступил на патриаршую кафедру, когда Иосиф сошел с этой кафедры, не желая быть прямым пособником Михаила Палеолога по введению унии в Греческой церкви. Иных взглядов на унию держался «хартофилакс Великой церкви» Векк, и потому ему, как человеку, способному действовать в интересах времени, и предоставлена кафедра после Иосифа. Было бы напрасно думать, что Векк сразу же сделался сторонником унии. Прежде чем войти в виды императора, Векк переживает нелегкий душевный кризис, который, однако же, разрешился не так, как было бы желательно в интересах Церкви. Векк сначала противился воле царской, долго не соглашался поддерживать униатские стремления Михаила Палеолога. За это сильно гневался на него император, мало того – бросил его в смрадную тюрьму, и притом не одного, а со всеми родственниками его. Но и находясь в таком тяжком положении, Векк не вдруг пошатнулся в православии. В этом случае на него имело большое влияние чтение сочинений тогдашнего греческого ученого и аскета Никифора Влеммида501, который несомненно склонялся к унии и в таком духе писал еще раньше Лионского собора. Император устроил так, что сочинения такого достойного мужа, как Влеммид, доставлены были Векку в темницу. Ознакомившись с этими сочинениями, Векк совершенно переменил свои воззрения. «И вот тот, кто был обоюдоострым мечом против латинян, – говорит историк Григора, – обратившись в противную сторону, для нее же подготавливал победу»502. Иоанн Векк не сделался, впрочем, полным латинянином. Он стал сторонником так называемого в Византии учения об «экономии», учения, которое применялось здесь всегда, когда нужно было какому-либо неблаговидному общественному делу дать благовидную личину503. Как понимал это учение об «экономии» Векк, это он выразил в одном из своих сочинений, где он так рассуждает: «Нашим (свят.) отцам было известно слово «экономия» и идея, этим словом выражаемая; они оставили нам письменные увещания, в которых боголюбезно ратуя за единение Церквей, и нас, своих потомков, как бы поощряют к подобной ревности; поэтому мы имеем право считаться настоящими учениками этих отцов, мы, по боголюбезной ревности держащиеся этой экономии. Мое слово подтвердит св. Афанасий, который в своем послании к антиохийцам доподлинно преподает, как прекрасно и в высшей степени боголюбезно оставлять без внимания разности в словах, лишь бы только братья были согласны друг с другом в мыслях. И что особенно замечательно, так это то, что св. муж говорит здесь не о других каких-либо, а о тех же самых народах и Церквах, о которых и у нас речь. Подтверждает мое слово и Василий Великий, удерживавшийся некоторое время прилагать наименование «Бог» к Животворящему Духу, имея в виду единение братий и некоторую прекрасную «экономию». Подтверждает мое слово великий Максим (Исповедник), свидетельствующий, что св. отцы часто делали уступки относительно выражений, но никогда относительно мыслей, так как тайна нашего спасения не в буквах, а в мыслях и делах. Все эти отцы (а Векк еще именует Григория Богослова, Дионисия Ареопагита) охранители, точные блюстители нашей веры, подтвердят мое слово, которым я утверждаю, что нападающие на изначальную «экономию являются врагами этих отцов». Отсюда Векк выводит, между прочим, то заключение, что не следует спорить с латинянами по вопросу об исхождении Духа Святого, если истолковывать это учение в смысле исхождения Св. Духа через Сына504. Векк был униатом, но за исключением этого греха (правда, тяжкого), он является человеком, которого нужно поставить в ряд самых лучших патриархов изучаемой эпохи. Образованность Векка была широка и глубока – на редкость. В этом отношении из современников едва ли кто мог с ним равняться. По словам Пахимера, он отличался «ученостью», «красноречием» и церковно-административной «опытностью»505. Еще выше ставит Иоанна Векка Григора, он называет его «человеком умным, питомцем красноречия и науки, наделенным дарами природы как никто из его современников. Свободной и плавной речью, гибким и в высшей степени находчивым умом – всем этим природа щедро наделила его, как бы для того, чтобы его имя с уважением произносили цари, правители и все ученые». Но что особенно важно для нас: Векк был прекрасным знатоком богословия. По выражению историка, «по части знания церковных догматов все казались перед ним детьми»506. Характер Векка был в значительной мере благороден и не чужд гуманности. Никакое подозрение не могло коснуться его высоконравственной личности. «Обвинять в наклонности к блудодеянию – в чем некоторые осмеливались обвинять патриарха, – говорит Пахимер, – скорее можно было бы Пелея (отца Ахиллесова, этого любимца богов), чем Иоанна Векка; а возводить обвинение в сребролюбии можно было скорее на честнейшего из людей – Аристида, чем на этого патриарха»507. До времени патриаршества Векк занимал должность, как мы уже упомянули, хартофилакса, т. е. заведовал канцелярией синода и патриарха508. Уже в этой должности он приобрел громадное влияние. Имея власть налагать дисциплинарное взыскание на священников, Векк не щадил даже придворного духовенства. Раз Векк, в качестве хартофилакса, наложил епитимью на одно лицо, принадлежащее к придворному духовенству; такое действие раздражало императора, который говорил: «Так поступать – значит наносить обиду самому хозяину дворца»509. В Константинопольском синоде не решалось ни одно дело без участия Векка, как хартофилакса, так что некоторые, будучи недовольны влиянием хартофилакса на дела, говорили: «Иоанн Векк водит за нос весь синод, который без него не знает что и делать»510. Вообще еще до своего патриаршества Векк пользовался величайшей известностью511. Понятно, насколько должно было возрасти влияние Иоанна Векка, когда он стал архипастырем столицы. Действительно, это значение было очень велико, и что особенно важно, так это то, что своим влиянием Векк пользовался, насколько мог, к торжеству нравственных принципов и христианской справедливости. Похвальная черта в характере Векка. Одной из целей своего архипастырского служения Векк ставит беспрестанное ходатайство перед императором как за тех из пасомых, кто нуждался в помощи со стороны царя: за убогих и страждущих болезнями, так и за таких, кто хотел прибегать к правосудию царя в каком-либо судебном деле. Ходатайства патриарха перед царем Михаилом были деятельны, ревностны, а способы ходатайств отличались изобретательностью. Если он ходатайствовал за убогих и больных, то для того, чтобы сильнее подействовать на царя, прибегал к искусству актера: изображал из себя дряхлого старика, нуждающегося в помощи, или слепца, требующего покровительства. Иначе поступал патриарх, если ему нужно было защитить перед царем лицо, обиженное судом. Векк, в таком случае, собирал со своих клиентов самые подробные сведения об их деле и, представ перед царем, разбирал перед ним дело по правилам судопроизводства, являясь как бы действительным адвокатом. Неудивительно после этого, если лица несчастные и убогие исполнены были самой твердой веры в успешность ходатайств патриарха. «На этого человека, т. е. Векка, – по словам Пахимера, – многие полагались с такой же уверенностью, как бы он сам был царем». Кроме пасомых, Иоанн являлся перед царем и с ходатайством по нуждам духовенства. Не можем отказать себе в удовольствии привести один-два примера неусыпности патриарха в предстательстве перед императором. Вот первый пример. Был знойный летний день. Патриарх отправляется к императору, застает его спящим, терпеливо ждет его пробуждения. И когда царь принял его, ходатайствует за невинно осужденного. Царь отказывает в просьбе патриарху. Векк настаивает на своем. Начались продолжительные препирательства между главой государства и главой Церкви. Наконец Векк объявляет, что он будет действовать решительно, но и император стоит на своем; он объявляет, что не простит обвиненного, что бы ни сделал патриарх. Тогда Векк восклицает: «Чем архиереи лучше поваров и конюхов, которые слепо повинуются вам во всем, чего ни захотите?», кинул жезл к ногам царя и ушел вон. Напрасно император посылает догонять патриарха. Векк не пошел к царю. Патриарх чуть не решился покинуть кафедру. Другой случай. Векк напрасно хотел обратить милосердие государя на какого-то несчастного человека. Царь отвечал все отказом. При таких обстоятельствах патриарх пустился на хитрость. Был праздник, царь явился к литургии. При окончании ее началась раздача антидора. Отворились царские врата. Вышел патриарх с антидором. Подходит царь и протягивает руку, но патриарх, взяв предназначенную для царя частицу, удерживает ее в своей руке. Все присутствующие видят необыкновенное зрелище. С одной стороны, царская рука протянута, а с другой, рука патриарха остается неподвижна. Векк просит царя за того обиженного, за которого он просил уже не раз. Царь упорствует, патриарх настаивает. Зрители изумлены и не знают, что подумать512. Вообще Векк не давал царю покоя своим предстоятельством. Поэтому выбран был определенный день в неделю, который исключительно назначался на то, чтобы патриарх мог беспрепятственно являться к императору со своими просьбами за разных лиц. Описывая деятельность Векка, православный историк Пахимер восклицает: «Сколько добра получили люди от такой заботливости патриарха!»513. А заметим, что дело происходит при таком строптивом и черством по сердцу царе, как Михаил Палеолог. Историк Григора очень высоко ставит положение Векка при сейчас названном императора; он говорит, что Векк «сделался для царя всем – и языком, и рукою, и тростью скорописца»514. И однако же, несмотря на это, между царем и патриархом происходят не раз столкновения, виной которых отнюдь не сам Векк, столкновения, имевшие последствием очень крупные неприятности для архипастыря515.– По внешности Векк отличался величавой красотой, о его наружности дошли до нас как письменные известия, так и живописные указания516. Иоанн Векк был низвергнут с кафедры вскоре по вступлении на императорский престол Андроника Старшего, наследника Михаила Палеолога, – Андроника, который был ревностным приверженцем православия и врагом унии с латинянами. По низвержении Векк влачил печальную жизнь: он сначала был заключен в монастырь, потом сослан и заключен в крепость, в тюрьму, где и умер (1298 г.)517. О печальной судьбе, постигшей его по низложении, Векк и сам говорил в своем «духовном завещании»518. Преемником знаменитого Иоанна Векка, если не считать второго патриаршества Иосифа, продолжавшегося неполных три месяца, был тоже известный богослов конца XIII в. Григорий  (в миру – Георгий) Кипрский  (1283–1289). Григорий называется Кипрским потому, что он родился на острове Кипре. Как Иосиф был выбран на место Векка потому, что он проявил ревность против унии (хотя и не очень сильную), так и Григорий был избран потому, что были основания полагать, что он не друг унии. До посвящения в патриархи Григорий не был ни клириком, ни монахом. Только перед посвящением в патриархи он принял монашество и наскоро прошел все иерархические степени. Несмотря на то, что Григорий перед патриаршеством не носил духовного сана, ему поручено было управление Церковью прежде, чем он стал настоящим патриархом519. Значит, он пользовался большим уважением у императора Андроника Старшего. Действительно, он выделялся в ряду своих современников образованностью. Его считали «человеком, известным по учености»520. И такой отзыв справедлив. Григорий заявил себя составлением нескольких сочинений как догматического, так и ораторского характера. Кроме того, как человек образованный, он считал лучшими людьми тex, которые отличались ученостью; таких лиц он считал первыми между иереями и архиереями, если находил их в духовенстве521. Время, в которое пришлось править Григорию Церковью, было очень смутным. Разделения в Византийской церкви, возникшие из-за низвержения патриарха Арсения, а также из-за унии, не позволяли надеяться на счастливое патриаршествование Григория. Так и случилось. Хотя первое время Григорий правил Церковью довольно спокойно; но это спокойствие сменилось таким волнением, которое низвергло Григория с кафедры. Причин такого волнения было много. Одна из таких причин заключалась в прошлой истории Григория Кипрского. В царствование Михаила Палеолога Григорий среди униатского движения показал себя сторонником унии522. Правда, можно полагать, что Григорий принадлежал к партии униатов не искренно, а из страха навлечь на себя гнев императорский, тяжесть которого мог он наблюдать ежедневно на сотнях и тысячах ревностных противниках унии, а потому он легко мог перейти при Андронике на сторону ревнителей православия523. Но впоследствии, кому нужно было, припомнили, что Григорий некоторое время стоял за унию. Это обстоятельство, конечно, послужило с течением времени во вред Григорию. Затем, приверженцы патриарха Арсения, не находя в Григории того, чего они ожидали от него – признания значения их притязаний, – волновались сами, волновали и других524. Но самым главным виновником неприятностей и тяжких беспокойств для патриарха сделался Векк. За приверженность к унии Векка не раз судили на соборе. Самое разбирательство дела Векка, в присутствии этого экс-патриарха, было неблагоприятно для интересов Григория: красноречивый, ловкий, ученый Векк своими объяснениями производил впечатление, не всегда выгодное для врагов унии525. Но все это еще не большая беда. Истинное несчастье для Григория началось после того, как этот патриарх, по окончании одного собора против Векка, обнародовал свое сочинение, под заглавием «Изложение «свитка"(томоса) веры против Векка» (это в существе дела было соборное определение, изложенное, однако же, патриархом, почему оно и может быть рассматриваемо как сочинение Григория). В этом произведении Григорий позволил себе несколько резких отзывов о Векке, например, здесь читаем: «Вы, присные Богу (православные), продолжайте отвращаться и гнушаться наряду с другими враждебными истине догматами и порождений Векка. Отвращайтесь и его самого, и его последователей, изрыгавших вместе с ним его хулы»526. Векк не пропустил без внимания такого порицания своей личности. Против «Изложения свитка» он написал (в 1287 или 1288 г.) свое сочинение, в котором всячески порицает Григория. Например, Векк писал: «Нужно раскрыть, что глава новоявленной ереси не принадлежит к числу кровных чад Церкви, а, напротив, есть незаконный и чуждый ее забот плод». «Этих немногих слов, – продолжает автор, – достаточно, чтобы понять, о ком идет речь: мы узнаем из них, что зло пришло к нам из-за моря (из Кипра то есть), что это заморский зверь, прожорливый кит, восставший от Кипра». «Кипрянин этот ехидный, ни пред чем не останавливающийся человек, потому ли, что привык болтать своим языком, или только для того, чтобы выместить свою злобу, изблевал много хульного, равно как немало повредил истину»527. Тот же полемист ниже в том же сочинении, протестуя против отлучения, которому подвергает в своем свитке Григорий Векка и его сотоварищей, пишет: «В самом деле: кто и кого отсекает от Церкви? Кровных ее детей (т. е. византийцев) отсекает незаконнорожденный (т. е. островитянин) и навязывающийся ей в родство. Пастырей отлучает от стада Христова волк, исключает священников из сонма священников человек, не имеющий священства»528. Векк и на этом не останавливается. Воспользовавшись другим случаем, он пишет новое сочинение против Григория, в котором тоже всячески позорит патриарха529; он называет богословские его рассуждения «дурачествами»; находит, что единственной целью отлучений, произносимых Григорием, служит вот что: «Он как бы желает возможно больше число людей убедить в том, что ему нет никакого дела до благочестия»530. Нужно сказать, что полемика Векка, при всех ее крайностях, имела некоторое право на существование. Григорий в борьбе с унитами начал решительно и с негодованием отвергать даже правильное понимание формулы: «Дух Святый исходит от Отца чрез Сына», т. е. стал отвергать даже то толкование этого учения, которое впоследствии принято было православными защитниками веры на соборе Флорентийском531. Напрасно Григорий старался оправдаться и писал против Векка532. Его авторитет, и как ученого богослова, и как вселенского патриарха, начал колебаться. Векк не довольствовался литературной полемикой против Григория, он присоединил к ней распространение неблагоприятных слухов для патриарха. Например, утверждал, что Григорий родом не грек, а человек латинской расы, что он будто бы и по одежде, и по языку остается чужестранцем533. Дела Григория пошли плохо. Годы 1287–1289 проходят для него в печалях и разочаровании. Даже друзья его, на которых он возлагал самые лучшие надежды, которых он даже призывает прийти из провинции в Константинополь для борьбы с врагами и которым поэтому писал: «Поспешите сюда сами для утверждения непорочной веры христианской»534, даже и эти друзья отшатнулись от Григория Кипрского535. Положение патриарха стало невыносимым. Вот как сам он впоследствии описывает трудность своего положения. «Церковь была полна всяких смут и беспорядков, всем хотелось в ней начальствовать и предписывать законы, а быть подначальными и подчиняться божественным законам никто не хотел, так что к тогдашнему ее положению было вполне применимо и оказывалось совершенно справедливым известное изречение Платона, что «не для всех полезна свобода, а некоторым полезно рабство и жизнь под страхом». Среди такой-то путаницы в делах, будучи, – говорит патриарх, – поставлен в самый центр ее, я попал в сферу власти, как бы на какую-нибудь напасть, и имел душу, постоянно удрученную всем этим»536. Затруднительное, даже безвыходное положение, в котором очутился Григорий, побуждает его обратиться через письмо за содействием к самому императору Андронику Старшему. Это письмо – один из интереснейших памятников конца XIII в., рисующий живыми чертами значительное расстройство дел в Церкви и государстве. Описывая положение Церкви, корреспондент говорит: «Сколько вдруг постигло нас напастей, ужасов, треволнений». Исчисляя различных виновников церковных беспорядков, Григорий первое место отводит в этом отношении неукротимому полемисту Векку. «Многие были ошеломлены грамотой, составленной Векком и названной им энцикликой, грамотой537, которую он прислал в огромном количестве для раздачи всем, если можно. Город (Византий) разделился на два лагеря»538. Ввиду церковных неурядиц Григорий просит царя поскорее собрать собор – поскорее «для того, чтобы зло не успело распространиться чересчур и чтоб спасение обманутых не сделалось слишком затруднительным»539. Заботливость Григория о Церкви в существе дела была заботливостью его о самом себе. Но наряду с этим в том же письме встречается несколько интересных указаний на грабительство, учиняемое над народом. Видно, что патриарх не думал только о самом себе, но принимал к сердцу благо общества. Патриарх указывает, что если царь находится где-либо за пределами столицы, то заведующие царским столом начинают грабить народ. В соседних местностях, вымогая и захватывая у крестьян птиц, поросят и другую живность. Всего захватывают множество для того, чтобы перепродать на сторону то, что окажется излишним для кухни. Патриарх просит царя положить предел безобразию. Еще более он возмущен грабительством в отношении народа, допускавшемся в самой столице. В примере патриарх безбоязненно указывает случаи из практики какого-то очень важного лица в Константинополе – деспота Иоанна. Григорий сам видел – вот что происходило. Какой-то погонщик скота пригнал стадо овец в шестьсот голов к воротам города, но едва стадо приблизилось к городу, как слуги деспота Иоанна захотели отнять у скотопромышленника четвертую часть всего скота. Слух о происшествии дошел до городского префекта, и этот послал стражу для восстановления порядка. Но вместо порядка вышел сущий беспорядок. Слуги деспота поколотили стражников. Стадо на ночь осталось за воротами. Но с рассветом появился тут сам деспот и приказал отнять у скотопромышленников 200 овец. Случай возмутительный! Рассказывая об этом царю, патриарх прибавляет: «Повсюду слышится ропот и негодование»540. Эти сообщения патриарха о беспорядках, выражавшихся в грабительстве народа, потому особенно заслуживают внимания, что Григорий, несмотря на множество личных неприятностей и церковных смут, не забывает и об исполнении своих нравственных обязанностей в отношении к государству и обществу. Это свидетельствует о высоте и благородстве характера Константинопольского архипастыря. Но на Андроника письмо Григория Кипрского, кажется, не произвело впечатления. Царь не думал оказывать помощи несчастному патриарху, и ему ничего не оставалось делать, как выйти в отставку. «Когда Григорий увидел, – говорит Григора, – что и самые надежные и любимые им люди вооружились против него и что никто ему уже не помогает – ни царь, ни другой кто из людей сильных, то, наконец, признал это судом Божиим, свыше ему определенным. Он удалился на покой в монастырь»541. Так кончилось патриаршество Григория Кипрского, человека во многих отношениях достойного. Нелегко было править разнузданной Византией542. После Григория Кипрского патриаршую кафедру в Константинополе занимает Афанасий. Он дважды восходил на эту кафедру и дважды оставлял ее, и умер не патриархом. Мы рассмотрим первое и второе патриаршество Афанасия особо. В первый раз он пробыл на кафедре четыре года (1289–1293). Патриаршествование Афанасия представляет много интересного: оно может быть рассматриваемо как реакция по отношению к патриаршествованию Векка и Григория Кипрского, лиц, отличавшихся широтой взглядов. Но как ни интересно время патриарха Афанасия, наука, однако же, лишена возможности сказать о патриархе Афанасии слово твердое и несомненное. Это главным образом зависит от свойства наших источников543. Лишь только было узнано в Константинополе, что кафедру Григория займет почти никому не известный монах Афанасий – в его пользу склонялся император Андроник Старший544, – как в столице начали распространяться слухи о жесткости характера человека, предназначенного в патриархи. Часть этих слухов записал Пахимер. Например, об Афанасии рассказывали, что раз рассердившись на осла, который зашел в монастырский огород и поел овощи, будущий патриарх наказал бессловесного преступника тем, что выколол ему глаза. Или рассказывали о том, что он обладал такой силой воли, что будто бы раз заставил даже волка принести ношу с овощами из огорода в монастырь. В этом последнем случае рассказчики явно намекали, что и у самого будущего патриарха волчья натура545. Даже о самом посвящении Афанасия в патриархи рассказывали нечто такое, что должно было настраивать общество в отношении к патриарху во враждебном тоне. Так, Пахимер сообщает, что когда Афанасия посвящали в патриархи и один из участников рукоположения Каракал, митрополит Никомедийский, заглянул в разверстое на голове посвящаемого Евангелие, то ему бросились в глаза страшные слова, которые приняты были всеми как пророчество о характере управления Афанасия Церковью, слова: «Диаволу и ангелам его»546. Из показаний историка Пахимера с несомненностью вытекает то следствие, что в Византии далеко не радостно принято было известие о назначении монаха Афанасия в патриархи. И дальнейшие годы действительно подтвердили, что патриарх, при многих его добрых намерениях, не достиг никаких добрых целей; он больше смущал, чем назидал общество византийское.

Афанасий был строгим монахом, с детства привыкшим к аскетическим трудам, и проводил до патриаршества безмолвную жизнь в горах. «Он не знаком был с ученостью и жизнью в обществе». Но зато он был человеком достойным, «удивлявшим всех своей монашеской жизнью, – крайней воздержанностью и всенощными бдениями. Спал он на голой земле, ног не умывал, всегда ходил пешком, одежду носил жесткую, жизнь вел самую бедную. Вообще он имел характер, которым отличаются люди (монахи), живущие в горах и пещерах». Даже Григора, при его значительной доле уважения к Афанасию, все же находит, что такой человек не годился в патриархи столицы. «Блаженным он прожил бы целую жизнь, – замечает Григора, – если бы навсегда остался в уединении547. Афанасий, тотчас по вступлении на кафедру, занялся некоторыми серьезными реформами в подведомой ему области. Прежде всего он обратил внимание на жизнь и образ действий «ученых клириков». Григора говорит: «Ученым клирикам суждено было потерпеть и поплатиться за прежние свои неблагородные поступки. Взойдя на патриарший престол, Афанасий к ним первым обратил свое грозное лицо, полное ревности и строгости. Люди благоразумные по первым признакам догадались, чего следует ожидать, и добровольно начали вести строгую жизнь дома. Другие же в скором времени вынуждены были бежать из столицы»548. К сожалению, трудно понять, о каких «ученых клириках» говорит историк и в каком отношении патриарх стеснил их. Если не ошибаемся, историк разумеет тех образованных клириков, какими окружали себя патриархи Герман III и Иоанн Векк – клириков, расположенных к унии, а потому неприятных для Афанасия, конечно, чуждавшегося унии. По-видимому, Григора сочувствует мероприятию патриарха, выразившемуся в строгости против «ученых клириков»; но мы не видим необходимости следовать взгляду византийского историка. Доводить «ученых клириков» до того, что они лицемерно начали вести жизнь слишком суровую, не вызываемую настоятельными потребностями, или же, что еще хуже, до того, чтобы они бежали из столицы, нам представляется недостойным мудрого архипастыря. Афанасий, в данном случае, действовал неблагоразумно.

Другой важной мерой, к которой прибегает Афанасий для введения порядка в делах, касающихся Церкви, было изгнание провинциальных архиереев, проживавших в столице. Тот же Григора пишет: «Тому же подверглись (т. е. вынуждены были оставить столицу) и многие архиереи. Их было, – продолжает историк, – очень много, и все были люди ученые (?), знатоки церковных законов. Итак, тех архиереев, которые находились в Константинополе по какой-либо надобности, Афанасий отправил в их митрополии, где и должны были оставаться до конца жизни. Проживая здесь, говорил патриарх, пусть не наговаривают они друг на друга и на меня самого, они, обязанные быть учителями мира. Что же касается до тех, которые приходили со стороны под предлогом соборов, бывающих дважды или однажды в год, для совещания о догматах благочестия и разрешения практических церковных вопросов, то им он воспретил въезд в Константинополь. Каждому следует, говорил патриарх, пасти врученную ему паству и направлять своих овец, находясь при них же, а не проживать в столице и только получать оттуда доходы. Конечно, найдется, кто не похвалит ни той, ни другой стороны, потому что ни та, ни другая сторона, – заявляет историк, – не осталась в пределах умеренности и законности»549.

Мы не лишены возможности проверить это известие историка об отношении патриарха к архиереям, которые толклись в столице. Дошедшие до нас письма Афанасия, главным образом касаются этого рода деятельности патриарха550. далее мы увидим, прав ли был Григора, полускептически отзываясь о рассматриваемом мероприятии патриарха. Если мы читаем и изучаем письма Афанасия, то приходим к тому заключению, что в борьбе с архиереями, праздно проживавшими в столице, патриархом руководила исключительно ревность к благу церковному. В них даже не обнаруживается той суровости, которая составляла, по-видимому, характеристическую черту Афанасия. В своих письмах, писанных большей частью к епископам, которых ему хотелось удалить из столицы, патриарх раскрывает совершенно верные мысли, что достойный своего звания архиерей должен жить среди своей паствы, а не проживать в столице часто без всяких поводов, кроме нежелания жить где-нибудь в глуши. Афанасий не раз говорит в своих письмах, что побуждением к пребыванию архиереев в столице служит вмешательство в выборы константинопольских патриархов (как известно, быстро сменявшихся): они интриговали против управляющего Церковью патриарха, старались об его низвержении и с живостью отдавались вопросу о выборе нового патриарха551. По словам Афанасия, епископы, проживавшие в столице, тотчас же по выбору нового патриарха начинали подкапываться под него, судить-рядить его жизнь и деяния. Они постоянно выдумывали обвинения на патриарха, бесславили и марали его, чтобы только его низвергнуть552. Оставаясь в столице, они зарабатывали деньги участием в суде и вообще вмешивались во все происходящее553. О своих паствах и не помышляли эти мнимые пастыри. Патриарх говорит: «Увы, уже не пастыри пасут овец, а сами пасутся овцами, получая от них хлеб». В другом месте Афанасий еще образнее выражается, говоря: «Вы только и знаете одно – послать такого человека, который умел бы доить (mulgere) стадо ваше». Епископами, не желавшими жить среди своей паствы, а желавшими оставаться в столице, изобреталось множество к тому поводов: они утверждали, что им будто бы нужно хлопотать о чем-нибудь перед гражданским начальством, дать подписку, участвовать в хиротонии, получить хризовул554. Письма Афанасия по своему содержанию иногда близко совпадают с известиями Григоры, почему мы склонны думать, что историк пользовался этими материалами в своем сочинении. Но если Григора и знал переписку Афанасия, то, во всяком случае, он не исчерпал всего содержания ее. Так, из подлинных писем самого Афанасия видим, что к одному епископу (Апамейскому) он троекратно обращался с увещанием покинуть столицу и возвратиться к пастве555. Назовем ли чересчур строгим такого начальника, который троекратно обращается к низшему его лицу с одной и той же просьбой? Из тех же писем видно, что все личные старания патриарха уничтожить зло, состоявшее в том, что епископы слишком долго гостевали в столице, не приводили к цели; как, наконец, патриарх вынужден был письмом умолять императора выгнать упорных архиереев из столицы. «Почему ты не повелишь, – пишет патриарх Андронику, – чтобы каждый из них оставался при своей пастве? И если ты сам не захочешь этого сделать, из уважения к ним, не станешь заставлять их делать, что они должны, я сам, против их воли, изгоню их из города и дам отчет Богу в своей смелости»556. Если в патрологии Миня письма Афанасия по рассматриваемому вопросу расположены в хронологическом порядке, то к императору патриарх обращается, в конце концов, тогда, когда его увещания оставались без действия. Итак, мы видим, что нет оснований соглашаться с Григорой, что «найдутся, конечно, такие, кто не похвалит патриарха», изгнавшего вышеупомянутых епископов. Если бы и нашлись такие, то их суждение поверхностно. Патриарх делал дело нужное и полезное для Церкви. Не он первый начал это, и не он, конечно, и кончил. Еще в цветущие времена Церкви, святитель Иоанн Златоуст буквально прогонял некоторых епископов-смутотворцев из Константинополя.

Одно повергает нас в большое недоумение. Историк замечает, что Афанасий наложил тяжелую руку на «ученых клириков» и изгонял епископов, «людей ученых». Если повествователь не фантазирует, то выходит, что патриарх изгонял не всех архиереев, а по выбору – только таких, которые известны были просвещением. Не значит ли это, что патриарх был врагом богословской науки? Из писем патриарха этого не видно, а потому известие Григоры оставим на совести этого историка.

Третье архипастырское мероприятие Афанасия составляет урегулирование жизни монашеской – главным образом, в столице, где монахи слабо соблюдали правила аскетизма (как об этом свидетельствуют писатели XII, XIII и XIV веков: Евстафий Фессалоникский, Никита Хониат, Григора). Вот известия по этому поводу историка Григоры: «Тем, которые решились вести монашескую жизнь, Афанасий не позволял ни того, что доставляет удовольствия чреву, ни того, что требует кошелька, ни того, что соединено с большими хлопотами. Если же оказывалось, что кто-нибудь имел что-нибудь такое, тот поневоле и со стыдом должен был расстаться с этим. Он порицал тех, которые, избрав монашество – этот простой и скромный образ жизни, однако же, не хотели ходить пешком; он внушал им, чтобы они довольствовались собственными ногами, если их путь не заходил за черту города, впрочем, он не позволял им расхаживать, когда вздумается, но предписывал в этом отношении осторожность и запрещал им являться на площадях, где можно насмотреться и наслушаться много такого, что не сообразно с монашеским умонастроением. Во всяком случае, он не позволял выходить из монастыря без разрешения настоятеля. В особенности он находил неприличным езду монахов на рьяных конях по шумным улицам, площадям и зрелищам (?). Патриарх увещевал монахов брать пример с него, так как он не ездил на животных и ходил пешком. Он не оставил без внимания и тех одиночек-подвижников, которые или заключали себя в келийках, или же, выдавая себя за подвижников, ходили по знатным домам, легко обольщали ветрениц (?), овладевая ими, действуя на них внешним видом и имея наружность овец, тогда как внутри были хуже хищных волков. Встречались между этими одиночками-подвижниками и такие, которые принимали на себя вид исступленных, но в действительности были людьми тщеславными и корыстными. Всех таких и подобных лиц Афанасий подчинил суровой монашеской дисциплине. Некоторых их них он поместил в общежительные монастыри, предписывая им всецело соблюдать отречение от своей воли. А с теми из них, на которых было мало надежды и которые носили в своем сердце неизлечимую болезнь своеволия, он поступил так: или заключал в строжайший затвор, спасая их против их воли, или выгонял их из столицы. Таким образом, не видно стало на площадях и улицах мужчин и женщин, одетых в монашеское платье, но не бывших действительными монахами, подчиненными строгим правилам». Передав эти сведения о борьбе Афанасия с беспорядками среди монашества, историк добавляет: «Как было бы хорошо, если бы его правила и порядки сохранились и при его преемниках в том же виде, в каком они были во время патриаршества Афанасия! И конечно, если бы он подольше пробыл на патриаршей кафедре, то заведенные порядки монашеской жизни утвердились бы прочнее и остались на более продолжительное время». В заключение историк с сожалением прибавляет, что старания Афанасия об улучшении монашеского сословия не имели действительного успеха, потому что после его патриаршества «в святые обители вторглись снова все недуги, какие только может придумать диавольская злоба»557.

Исчислим некоторые и другие стороны действительности патриарха Афанасия, в которых тоже выразилось его желание возвысить нравственный уровень византийского общества. Патриарх обличал всякого, сделавшегося ему известным, попрателя законов. В этом отношении он был неумолим. Его обличение не щадило и лиц высокопоставленных. Историк Григора пишет: «Негодование на законопреступников в нем было так велико и открыто, что не только те, которые доводились родней царю, но и сами его сыновья боялись его поразительной смелости и обличений больше, чем приказаний самого царя». Причем, обличаемые патриархом не осмеливались противоречить ему, показывали сдержанность и опасливость, потому что Андроник уважал патриарха за его безукоризненную жизнь558. Между письмами патриарха Афанасия есть одно, которому издатели дают такое заглавие: «Письмо Афанасия к императору Андронику о том, чтобы он наставлял детей своих и всех подданных тому, что угодно Богу». Письмо начинается так: «Почему ты не учишь детей своих тому, что приятно Богу? Почему ты не учишь должному подданных, как подобает отцу – детей?» (дальше следуют, впрочем, общие рассуждения)559. Видно, что строгая ревность патриарха обращалась и на самого царя. Всякий ли патриарх сделал бы это?

Есть основания полагать, что Афанасий очень ревностно заботился о водворении благочиния в храмах, например, в знаменитом Софийском. Издателям произведений византийской письменности известны, к сожалению, только по заглавию, между прочим, два следующие письма патриарха к императору. В одном подвергаются порицанию те, кои приходят с императором в катехумении (верхние отделения древнехристианского храма)560и помышляют не о молитве, а о сладострастии»561. В другом письме патриарх ведет речь «о достопочтенных храмах», разъясняет, что «не должно никому позволять жить в катехумениях»562 и что «божественные храмы не то же, что и обыкновенные дома»563.

Все эти и подобные проявления архипастырской деятельности Афанасия, вероятно, слишком суровой и резкой, в некоторых случаях привели к тому, что общество церковное и гражданское сильно вознегодовало на патриарха. Пахимер очень решительно говорит о той ненависти, какую возбудил патриарх в византийском обществе своими мерами. По словам историка, Афанасий для всех сделался крайне тяжел своей цензурой, простирающейся до последних мелочей. Его необычайную суровость объясняли строго монашеской его предшествующей жизнью и незнанием обычаев света564. По замечанию Пахимера, явно не беспристрастному, в Византийской церкви и государстве будто бы от мероприятий патриарха вышел такой же хаос, о каком говорил философ Анаксагор как о первоначальной стадии бытия мира565. Патриарх вынужден был подать прошение Андронику о своей отставке. Даже и Григора не скрывает, что такое прошение вызвано было общим негодованием на патриарха. «Оно, прошение, – говорит историк, – было вызвано возмущением всех архиереев, монахов и мирян, которые не могли долее сносить духовной суровости патриарха; они сначала бранили его тайно, сквозь зубы, а потом и открыто, почти в глаза и в его присутствии; они готовы были даже растерзать его (sic!), если бы он далее стал удерживать за собой патриаршество»566. Сам император не счел более возможным поддерживать патриарха, и он удалился в один монастырь.

Патриарх оставил кафедру, но не хотел примириться со своей участью. Он задумал дело странное, нелепое – отомстить за свое унижение всей Византийской церкви и отомстить самым удивительным образом. Григора, возмущаясь этим нелепым деянием патриарха, в таких чертах описывает изумительный поступок Афанасия. «Взяв лист бумаги, Афанасий собственноручно написал на нем епитимью отлучения на все царское семейство, на архиереев, на клириков, на высшее сословие и простой народ за то, что не позволили ему удержать патриаршество до конца его жизни. Потом, положив грамоту в половинки раковины, бросил ее в какое-то углубление в стене Софийского храма. Здесь она и скрывалась целый год. Затем она неожиданно была найдена мальчиками, искавшими гнёзда во впадинах стен. Грамота была показана сначала клиру Св. Софии, а наконец и царю. Молва о ней прозвонила уши всех, поднялся всеобщий ропот, и если бы царь не успел сдержать волнение, недовольные, пожалуй бы, растерзали Афанасия. Это принесло, – замечает историк, – большой срам бывшему патриарху и связало языки его защитников». Григора далее рассуждает, почему такая тайная епитимья должна быть признана не соответствующей своей цели – и его рассуждения вполне верны. Григора говорит о вышеупомянутой грамоте вообще, не раскрывая подробностей. Другой историк – Пахимер – приводит большие отрывки из этой хартии, которые, по своему характеру, представляются более мягкими, чем как представляется по Григоре567.

Кроме этой Грамоты Афанасий написал письмо к императору, в котором он отказывается от кафедры, но при этом, как с одной стороны выражает горделивую уверенность в своей святости, так и подвергает отлучению и анафеме своих врагов в сей и будущей жизни568. Но доскажем любопытную историю с грамотой отлучения. Император Андроник, по открытии ее среди птичьих гнезд, послал ее к экспатриарху Афанасию и спрашивал, что это значит? Афанасий, к чести его, не настаивал на важности своей грамоты, смягчился, просил и себе прощения, и прощал всех. «Так-то разыгралась, сверх всякого чаяния, – говорит Григора, – эта драма»569. Нет сомнения, ничем так Афанасий не повредил себе в мнении современников и потомства, как этой странной грамотой. Афанасий, при всех его аскетических достоинствах, нужно полагать, был не чужд честолюбия. Как скоро Афанасий почувствовал себя сошедшим с патриаршей кафедры, он совершенно растерялся: начал действовать как человек, потерявший всякое самообладание и благоразумие.

По отречении Афанасия от патриаршества, Константинопольскую кафедру занял Иоанн Созопольский  (1294–1304). Он родом был из города Созополя. Вначале он был простым священником, не принадлежавшим, впрочем, ни к какому приходу (ίδικως), был женат, но потом оставил жену и сделался монахом в одном константинопольском царском монастыре архангела Михаила. Будучи монахом, он проявил ревность ко благочестию, не принял Лионской унии, а потому по воле Михаила Палеолога сослан был в ссылку. Впоследствии участь его была смягчена и он проводил жизнь в уединенной келии на одном из Принцевых островов. О доблести его и добродетелях узнал император Андроник при посредстве одного важного сановника – Тарханиота Главы (Γλαβας). Андроник вызвал его в Константинополь и сделал его здесь настоятелем одного монастыря. Императору он очень понравился; Андроник сделал его своим духовником и говорил: если Церковь признает Косьму (так он назывался до патриаршества) по его (Косьмы) кончине святым, то он дает свое согласие на это, а если Церковь не сделает этого, то он сам, император, лично все-таки будет считать его за святого570.

Византийские историки хвалят Иоанновы добродетели, простоту жизни, кротость, которыми он отличался до своего возвышения в патриархи. Но что касается образованности, то он был совершенно чужд ей571. Император весьма сильно желал видеть Косьму патриархом, и Константинопольский синод исполнил царскую волю, избрав его в архипастыри столицы. Любопытно узнать, по какому случаю монах Косьма, при посвящении его в патриархи, переименован был «Иоанном». Рассказ об этом обстоятельстве находим у Пахимера. Один монах, Григорий, принадлежавший к братии Пантенонтова монастыря, согласно распространенному обычаю того времени, погадал на какой-то магической книге, и книга эта сказала ему, что теперь будет патриархом «Иоанн». Начал с настойчивостью говорить, что будто ему было откровение, что патриархом должен быть именно «Иоанн». Когда же избран был не Иоанн, а Косьма, он утверждал, что невозможно, чтобы избранный патриарх остался с именем Косьмы. И замечательно, что на слова Григория обращено было внимание, и Косьма, в самый день посвящения его в патриархи, переименован «Иоанном»572. Странное суеверие!

К сожалению, все надежды, какие возлагались императором на нового патриарха, не оправдались. Андроник воображал, что, благодаря достоинствам Иоанна Созопольского, в Церкви водворится мир и благоденствие: «Зиму сменит приятная весна, морскую бурю – тишина»573; но не то последовало. Иоанн в значительной мере повторил собой Афанасия по его деятельности и направлению. В Иоанне пришлось разочароваться и клиру, и царю. Константинопольские клирики с радостью приняли весть об избрании Иоанна в патриархи, потому что им самим случалось слышать от него, как несправедливо поступает Афанасий, представляя места епископские и более видные церковные должности одним монахам, с отстранением лиц белого духовенства. Но что же последовало? Лишь только Иоанн сам сделался патриархом, как начал говорить и действовать иначе, чем как можно было ожидать. Монахи опять получили явное и несправедливое преимущество перед лицами костантинопольского клира574. Даже самые епископы константинопольского церковного округа настолько почувствовали на себе тяжесть деспотизма патриарха Иоанна, что решились войти к императору с представлением, направленным против патриарха. Они жаловались царю, что патриарх не обращает внимания на соблюдение церковных правил и пренебрегает охранением дисциплины в управлении Церковью (нужно сказать, что патриарх под впечатлением какой-либо обиды имел обыкновение бросать управление Церковью и заключаться в монастырь «Всеблаженной»); заявляли, что все дела патриарх решает сам и ни во что ставит голоса прочих архиереев; говорили, что решения, составленные на Константинопольском соборе, он отменял своей властью, произвольно и без всякого основания; выставляли на вид даже его корыстолюбие, вследствие которого он оставлял незамещенными некоторые церковные должности, присваивая себе доходы с них; наконец, вышеупомянутые епископы как прямое злоупотребление со стороны патриарха выставляли то, что должность великого эконома он поручил своему собственному сыну Ефрему, человеку сребролюбивому, проводившему жизнь рассеянную575.

С самим императором у патриарха происходили столкновения и притом довольно крупные. Иногда эти столкновения, по-видимому, не имеют для себя никакой сколько-нибудь твердой почвы и проистекают из желания патриарха не делать того, чего желает царь. Так император Андроник, объявив сына своего Михаила соправителем, пожелал, чтобы патриарх и синод издали определение, направлявшееся против возможных врагов царской власти самого Андроника и сына его Михаила. Синод, руководимый патриархом, отказал императору в этой просьбе, по-видимому, не заключавшей в себе ничего несообразного с законами576. Другой случай столкновения патриарха с императором возник из-за того, что Иоанн никак не хотел допустить брака дочери императора Андроника с королем сербским. Правда, этот брак представлялся ненатуральным. Сербский король был уже почтенных лет, а дочь Андроника (Симонида) была малолетняя; вообще же брак этот имел политические цели577. Конечно, было бы поступком, достойным патриарха, если бы он старался разъяснить императору, что не следовало бы отдавать мололетнюю девицу за пожилого человека, что не следовало бы такую священную вещь, как брак, делать средством к достижению мирских и политических расчетов. Но патриарх не об этом печалится. Он всячески старался расторгнуть этот брак, ссылаясь на различного рода канонические препятствия, которые он усматривал в истории жизни сербского короля. Очевидно, патриархом руководят не чувства гуманности и не представление о браке как святыне, а желание во что бы то ни стало досадить царю по поводу брака, которого так домогался Андроник. Что не одно желание охранять церковные каноны побуждало патриарха подвергать порицанию вышеупомянутый брак – это видно из того, что во время беседы царя с патриархом по поводу этого вопроса, Иоанн счел уместным упрекать Андроника в различного рода беспорядках государственных, им допускаемых и терпимых. Рассказывая эту историю, мы не думаем обелять царя и, с другой стороны, очернять патриарха. Для нас достаточно констатировать тот факт, что патриарх своим образом действования раздражал Андроника578.

Все вышеупомянутые факты дают видеть, что Иоанн не оправдал ожиданий, возлагаемых на него царем и духовенством. Патриарх со всеми разошелся. Вследствие чего у императора явилось настойчивое намерение лишить его патриаршей кафедры, чего Андроник наконец и добился. Иоанн оставил кафедру сильно разгневанный, так что выехал из столицы, не простившись с царем. Остаток дней своих экс-патриарх провел на родине в Созополе, жалуясь на несправедливость царя и злобу врагов579. Едва успел Иоанн Созопольский покинуть патриаршую кафедру, как ее вторично занял Афанасий  (1304–1311), бывший архипастырем столицы перед Иоанном. Император Андроник Старший еще в правление Церковью Иоанна пришел к мысли о восстановлении Афанасия на патриаршестве. Такое намерение императора не может не казаться странным: разве первое патриаршество Афанасия удовлетворило Церковь и общество византийское? Для объяснения намерения императора историк рассказывает длинную историю о том, как Афанасий будто бы предрек землетрясение в Константинополе, как это пророчество исполнилось, как все это подействовало на Андроника и побудило его решиться призвать Афанасия снова на патриаршество580. Мы, конечно, должны были бы удовлетвориться таким объяснением странного факта – вторичного призвания Афанасия к управлению Церковью, если бы захотели удовлетвориться всяким объяснением, не претендуя на его серьезность и убедительность. Но, кажется, вышеуказанным объяснением удовлетвориться нельзя. Даже во времена Андроника и Афанасия не все в Византии верили тому, что будто пророчество Афанасия о землетрясении побудило царя призвать снова Афанасия к кормилу церковному. Григора пишет: «Почти все архиереи и священники, все клирики, можно сказать, все чиновники вспомнили суровость патриарха (когда распространилась молва о желании царя поставить Афанасия опять патриархом), какой он некогда отличался. Поэтому не поверили речам царя о землетрясении и пророчестве Афанасия и ворчали про себя, что это выдумка царя, который, желая снова посадить его на патриаршество и вместе оправдать свое расположение к нему, пустил о нем такой ложный слух»581. Нам думается, что подобные скептики были ближе к истине, чем тогдашние историки, рассказывающие о пророчестве Афанасия и значении этого пророчества в судьбах рассматриваемого архипастыря. Мы не решаемся утверждать, что Андроник выдумал факт пророчества Афанасиева, но полагаем, что царь воспользовался хоть и действительным, но не имевшим значения фактом пророчества как поводом к восстановлению Афанасия. Очень возможно, не будь у Андроника желания восстановить Афанасия, он не обратил бы внимания на пророчество; если же теперь он обращает внимание на него, то это доказывает, что царь и раньше склонен был возвратить Афанасия и потому воспользовался теперь первым представившимся предлогом к осуществлению своего намерения. Остается, однако, вопрос, и притом не легкий: что заставило царя призвать к власти Афанасия, который раньше уже довольно показал себя неспособным к плодотворному властвованию? На это могли быть разные причины: во-первых, патриарх Афанасий и император никогда не имели личных столкновений: можно утверждать, что они друг друга уважали, чего нельзя сказать об отношениях императора и только что низвергнутого Иоанна Созопольского; во-вторых, император мог предполагать, что наученный опытом первого патриаршества, Афанасий при вторичном восшествии на патриаршую кафедру будет благоразумнее и мягче; в-третьих, почему не предположить, что и самое первое патриаршество Афанасия было не так жестоко и сурово, как оно изображено Пахимером: сохранившиеся до нас письма Афанасия не дают права всегда и за все порицать Афанасия, как делает тот же Пахимер. Такими и подобными причинами можно объяснить себе факт вторичного призвания Афанасия на патриаршую кафедру. Но если Андроник возлагал надежды на Афанасия, призывая его снова на патриаршество, то эти надежды не осуществились. Так, по крайней мере, утверждают историки того времени. Уже с самого начала второго патриаршества Афанасия ясно обнаружилось, что у него много врагов и сладить с ними не представлялось возможности. Григора очень определенно говорит, что вступление Афанасия снова в управление смутило многих: многие «вспомнили его суровость, какой он некогда отличался. Это обстоятельство немало смутило почти всех (?) архиереев и священников, всех настоятелей монастырей и всех клириков и всех (?) вообще состоявших на общественных должностях»582. О таком отношении разных классов общества к Афанасию, по словам Пахимера, знал и сам царь583. Одновременно с возведением Афанасия на кафедру множество духовенства совершенно отошло от власти патриарха: целая половина епископов, многие игумены и некоторые клирики решили не иметь общения с патриархом584; возник почти формальный раскол. В числе лиц, враждебно расположенных к новому патриарху, был и Александрийский патриарх, по имени тоже Афанасий, уже давно проживавший в Константинополе. Патриарх Александрийский очень уважался в столице за его рассудительность и ловкость. По своим религиозно-умственным симпатиям он больше тяготел к бывшему патриарху Иоанну Векку, и теперь стоял во главе лиц, хранивших лучшую память об этом ученом, но увлекавшемся и злополучном патриархе. Как приверженец Векка, Афанасий Александрийский не сочувствовал Афанасию Константинопольскому, представлявшему собой во многих отношениях противоположность Векку. По чувству нерасположения к нему, Александрийский архипастырь сочинил даже едкую сатиру на него и пустил ее в ход. Сатирик дождался наконец того, что его выслали из столицы, но это нимало не помогло Афанасию Константинопольскому585: остались в столице приверженцы Афанасия Александрийского, которые не переставали вредить Афанасию Константинопольскому. Восстали на нового патриарха Константинопольского и те архиереи и клирики, которые приняли посвящение от руки Иоанна Созопольского; они боялись, чтобы Афанасий, восстановленный на патриаршей кафедре и таким образом как бы признанный несправедливо низверженным, не объявил их лишенными церковных степеней, так как они посвящены таким патриархом, который, на взгляд Афанасия, представлялся узурпатором586. Управление Церковью, как оно происходило во второе патриаршество Афанасия, не только никого из врагов его не примирило с ним, но еще более раздуло взаимную вражду. Константинопольские клирики, по известиям Пахимера, стеснены были патриархом в разных отношениях до последней степени. Патриарх захотел поставить их на строго монашескую ногу. Он вздумал подчинить их тем же правилам, которыми должны руководиться действительные монахи. Так, под тем предлогом, что клирикам прилично соблюдать евангельские требования о нестяжательности, патриарх отнял у них церковные доходы, приказав им выдавать самый скудный годовой оклад. В Софийском храме заведены были какие-то денные и ночные службы, так что клирики почти лишены были возможности отдохнуть от труда; бедность их простиралась так далеко, что, возвратившись домой от церковных служб, они, за неимением прислуги, сами себе должны были готовить скудную пищу. Некоторые из клириков жаловались, что они дошли до такой бедности, что им остается одно: ходить по чужим домам и собирать милостыню, к унижению своего звания. Значительное число церковных должностей, по приказанию патриарха, занято было монахами, ропот среди константинопольских клириков все увеличивался и увеличивался. Они входили со своими представлениями относительно тяжести и бедственности их положения и к патриарху, и самому царю, но их жалобы оставались без внимания587.

Но не одни константинопольские клирики чувствовали тяжесть сурового Афанасиева режима. Монахи и все вообще византийское общество должны были изведать на себе строгость патриарха. Между неизданными письмами патриарха Афанасия есть одно с таким заглавием: «К императору», – в котором испрашивается, чтобы издан был эдикт, которым запрещалось бы с субботы на воскресенье и в воскресенье всем посещать бани и харчевни588. Вероятно, под влиянием этого письма император Андроник издал в 1306 году новеллу, в которой приводится в исполнение сейчас указанное желание патриарха с присоединением разного рода иных запретов, как кажется, тоже внушенных царю Афанасием же. Приведем некоторые определения из этой новеллы Андроника. Здесь говорилось: «Праздничные дни, и в особенности воскресные, надлежит верующим проводить не работая, посещать в эти дни храмы Божии, избегать пиршеств и пьянства; харчевни и бани должны быть закрыты, начиная от девятого часа (вечером в субботу) до девятого же часа (вечером) в воскресенье; в течение ночей харчевни должны быть закрыты с заходом солнца, ибо виноторговцам достаточно дня упражнения в их зле». В той же новелле все вообще христиане призываются помнить страх Божий и избегать всего того, что возбуждает гнев Божий. Затем перечислены более тяжкие грехи, которые оскорбляют Бога, и замечено, что за эти грехи нужно судить по закону без всякого лицеприятия. Новелла не оставляет без внимания и монахов. О монахах здесь говорится: «Монахи и монахини не должны жить в городах беспорядочно, но сообразно с законами и канонами. Если же кто из них впадет в прегрешение и не думает сам о покаянии, таких против воли сажать в затвор на хлеб и на воду»589. Некоторые монахи под влиянием строгостей, применяемых к ним патриархом, чувствуя себя несчастными, побежали из константинопольских монастырей и искали себе убежище у фрериев, латинских монахов в Пере590.

Таким образом, Афанасий во вторичное патриаршество повторил свое первое патриаршество591. Общее неудовольствие против патриарха выразилось в том, что ему стали наносить очень чувствительные оскорбления, а так как император не особенно строго наказывал виновников таких деяний, то патриарх не счел возможным оставаться на кафедре и удалился на покой592. К чести патриарха Афанасия нужно сказать, что он удалился от дел с большим спокойствием духа. До нас сохранилась грамота Афанасия, в которой он выражает вторичное отречение от кафедры. Как не похожа она на духовное завещание Арсения, на те речи, с которыми оставлял кафедру Иоанн Созопольский и др.! Она проникнута духом примирения со всеми и всепрощения. Он молит здесь, чтобы Бог ниспослал Свою милость архиереям, сенату, священникам, монахам, воинам, всем согражданам – бедным и богатым, мужчинам и женщинам593. Мы не можем отказать Афанасию в величии души и мужестве.

По отречении Афанасия от Константинопольского патриаршества, кафедра почти два года оставалась вакантной. Наконец, в патриархи был избран Кизический митрополит Нифонт  (1313– 1315), представлявший собой курьезную личность в ряду других патриархов столицы. В нем было много качеств, совершенно не нужных для патриарха, и ни одного необходимого для архипастыря. Нифонт был совершенно необразован. Он не только не обнаруживал знакомства с наукой светской и духовной, он был едва грамотен, своей рукой он не умел написать букв азбуки. Но зато Нифонт проявлял необыкновенные хозяйственные способности. Он искусно умел разводить деревья, ухаживать за виноградниками, производить всякие постройки и вообще вести этого рода дела так, чтобы с каждым годом «увеличивались его закрома для хлеба, погреба для вина и кошельки для денег». Он любил внешний блеск и помпу. Его платье отличалось пышностью, стол – роскошью, он холил свое тело, как женщина, заботился о том, чтобы не слишком растолстеть и не испортить цвета лица, любил разъезжать на статных, но бешеных лошадях. У него была та странность, что он охотно занимался женскими рукодельями, он отдавался этому занятию со страстью, которой он не в силах был противиться. Такая странность развила в нем любовь к женскому обществу. О Нифонте известно, что он брал на себя заведывание постройками в женских монастырях; два побуждения руководили им в этом случае – он наживался, производя постройки, а главное – находился в обществе женщин, по словам историка, ради кутежей и пирушек с ними. Судя по тому, что мы о нем сказали, можно было бы подумать, что мы имеем дело с очень ветреным, но не злым человеком. В действительности же было не так. Нифонт был человеком завистливым и ненавистливым. Если кто-нибудь делался популярным, начинал пользоваться уважением царской семьи, таковой делался жертвой завистливого патриарха. Он начинал нашептывать на такого человека царю, сплетал на него небылицы, вообще поступал, по выражению историка, «как ливийская змея»594.

Нифонт недолго патриаршествовал. Он на соборе был лишен кафедры, потому что он позволял себе во всевозможных видах святотатство и, при своем корыстолюбии, открывал такие источники доходов, которые унижали патриаршую кафедру595. До нас сохранилось изложение соборного деяния против Нифонта (собор происходил в 1315 г., 11 апреля); в этом изложении собрана такая масса обвинений в вышеуказанном роде, что приходится удивляться, как выбрали такого человека в патриархи и каким образом он мог держаться на патриаршестве даже короткое время. На соборе открылось, что Нифонт оставлял многие епископские места вакантными, присваивая себе доходы с них, или, что он сдирал золотые и серебряные оклады с церковных икон и брал себе и т. д.596Лишившись патриаршества, Нифонт не мог простить царю Андронику Старшему того, что тот не защищал его. Он всю жизнь злобствовал на Андроника. И когда этот имел насчастье лишиться царского престола, Нифонт выражал неистовую радость, утешаясь тем, что есть на свете не одни отставные патриархи, а есть и отставные цари. Григора называет этого Нифонта «негодным Нифонтом» – имя, заслуженное этим патриархом597.

После патриарха Нифонта византийская патриаршая кафедра в течение целого года остается без архипастыря. Затем в патриархи избран был во всех отношениях достойный человек Иоанн Гликис  (1316–1319). Этот патриарх до возведения в сан принадлежал к мирянам и занимал высокое положение в государстве. Его мирская служба проходила среди блеска и в славе. Тотчас по окончании образования он взят был во дворец и удостоен от императоров (Михаила и Андроника) больших почестей. Впоследствии он занимал «сенаторское кресло» и исполнял высокую должность логофета дрома (что-то вроде министра почты)598. Будучи мирянином, Гликис прославился как отличный писатель (он написал мемуары)599. Он был избран в патриархи при таких своих семейных обстоятельствах, при которых тогда редко избирали на столь почетную духовную должность. Он был женат и имел сыновей и дочерей. Как только Гликис избран был в патриархи, он расстался со своей женой, которая, по принятому в таких случаях обычаю, приняла иночество600. Умственные и нравственные качества нового патриарха были очень высоки. Он обладал редкой и обширной ученостью как по части духовных, так и светских наук601. Вообще он считался человеком ученейшим. Вместе с тем он отличался «чистотой жизни и готовностью на все полезное». Его бескорыстие было очень велико: когда впоследствии ему пришлось оставить кафедру, то у него оказалось очень мало денег, так что деньги его легко и скоро можно было сосчитать – этим он отличался от многих своих предшественников, которые в патриаршестве накопили значительные капиталы602. При посвящении Гликиса ему сделана одна весьма существенная уступка. Он хотел, по обычаю, принять монашество, но император удержал его от этого шага. Гликис издавна страдал какой-то неизлечимой внутренней болезнью, которая по временам укладывала его в постель. А врачи находили, что ввиду его болезненности ему нельзя отказываться от мяса; поэтому Гликису позволено было не принимать монашества и не соблюдать монашеских правил о пище603. Сделавшись патриархом, Иоанн Гликис вполне оправдал возлагаемые на него надежды, хотя и не долго правил Церковью. Как человек ученый, Гликис, и будучи патриархом, не отказывался делиться своими знаниями с людьми, желавшими у него учиться. К числу его усерднейших учеников принадлежал историк Никифор Григора. Этот историк свидетельствует: «Я имел удовольствие быть знакомым с патриархом и своим знакомством пользовался так часто, как только мог; я бывал в свободное у него время и днем и ночью и от его разумных речей приобретал много пользы»604. Патриарх, значит, оставался другом науки. Его церковно-административная деятельность была широка и плодотворна. При нем Константинопольский синод собирался чаще, чем при других патриархах и число членов его было значительно больше, чем в другое время, при других патриархах605. Гликис не довольствовался присутствием в синоде епископов собственного Константинопольского патриархата, а желал, чтобы приехали в столицу патриархи Александрийский и Антиохийский, которых он, с разрешения императора, и вызвал к себе – для совместного с ними обсуждения и устроения церковных дел606. Замечательно, что в патриаршество Гликиса не была еще забыта Лионская уния с ее последствими для Востока; так, при Гликисе встретился такой случай: некоторых священников не хотели в одном месте признавать законными только потому, что их рукоположение совершено при посредстве епископа, получившего этот сан от другого епископа, имевшего отношение к унии607.

Вышеуказанная болезнь патриарха с течением времени усилилась, и он должен был отказаться от кафедры. Иоанн Гликис, принимая патриаршество, по его словам, уповал, что благодать Божия, даруемая в архиерействе и «недугующая врачующая», поможет ему избавиться от его долговременной болезни. Но Богу неугодно было явить своего милосердия над ним, как сознается сам он. Болезнь его, говорим, от трудов, соединенных с должностью патриарха, увеличилась. «Как пиявка какая, – говорит патриарх в своем духовном завещании, – не перестает она высасывать соки из моего тела и мало-помалу обеими, как говорят, руками переводит мое имущество в карманы врачей, как будто в свои кладовые.Лечась, мы, по пословице, только толкли воду». Гликис нуждался в покое – и получил его608.

Иоанна Гликиса на патриаршей кафедре сменил Герасим,  который правил Церковью только один год (от апреля 1320 до апреля 1321 года) и не был ничем замечателен609. По смерти Герасима, Византийская церковь, как это нередко случалось, в продолжении двух лет и семи месяцев остается без архипастыря. Преемником Герасима сделался престарелый Исайя  (1323–1333). Исайя обладал столь незначительными достоинствами и имел так много недостатков, что представляет собой весьма нерадостное явление в истории Константинопольских патриархов. До возведения на патриарший престол Исайя был простым монахом на Афонской горе. Образования у него не было никакого, даже нравственные качества его представлялись сомнительными, так как «многие смело и громко обвиняли его во многом». Очевидно, что избран был он в патриархи единственно потому, что надеялись видеть в нем человека, от которого правительство не могло ожидать себе сопротивления ни в чем610. Но и в этом отношении императору Андронику Старшему пришлось впоследствии разочароваться. Подобно патриарху Герасиму, Исайя, в междоусобной борьбе царя Андроника и его внука и наследника Андроника Младшего принимает сторону этого последнего, к великому огорчению императора. Андроник Старший, раздраженный непослушанием и безобразным поведением своего внука, хотел запретить в церквах молитвенное возношение имени непокорного. Патриарх же не только воспротивился и не позволял духовенству слушаться в этом случае царской воли, но даже подверг наказаниям тех из духовных лиц, которые считали волю царскую священной. Свое распоряжение, противное намерениям императора Андроника, патриарх объявил в церкви с особенной, необычной торжественностью. Исайя «колокольным звоном созвав великое множество народа, объявил отлучение всякому, кто бы решился не поминать имени Андроника Младшего и отказывать ему в чем бы то ни было, что приличествует царю». Известие о таком странном поступке патриарха глубоко потрясло Андроника Старшего. Он говорил: «Если уж учитель мира так взбесился против нас из видов корысти, обещанной ему моим внуком и, потеряв всякий стыд и совесть, не затруднился сделаться предводителем бунтовщиков, то кто же сдержит направленное против нас движение необузданной черни? Патриарх сделался нашим убийцей». Часть архиереев и прочего духовенства не последовала примеру патриарха, не решаясь поддерживать сторону императорского внука, мало того, эта часть иерархов и духовенства собрала собор против патриарха и провозгласила его и его приверженцев отлученными от Церкви. Сам император не оставил без наказания недостойного поведения Исайи. Он приказал арестовать патриарха, не налагая, впрочем, на него оков, и поместить его в заключение в Манганском монастыре611. После этого события недолго пришлось восседать Андронику Старшему на императорском престоле. Внук низверг его и занял его место. Положение заточенного патриарха тотчас же переменилось на лучшее. Новый император приказал патриарху оставить монастырь и торжественно возвратиться на патриаршую кафедру. Как понимал торжественность новый император, привыкший ко всяким безобразиям и кутежам, это видно из следующего описания процессии, с которой возвратили патриарха на свое патриаршее место: патриарх сидел на одной из царских колесниц с пурпуровыми украшениями; его сопровождали не епископы и священники, а лица совсем другого сорта: с веселыми песнями шествовали флейтисты и флейтистки, танцоры и танцовщицы, причем одна из флейтисток, самая красивая, сидела на коне в мужской одежде (маскарад), ехала то впереди воинов, то подъезжала к самому патриарху, потешая всех, не исключая патриарха, пошлыми и нескромными шутками612. Патриарх был слишком рад, что Андроник Старший низвержен с престола и мало думал о том странном обществе, в какое он теперь попал. Историк утверждает, что, возвратившись на патриаршество, «Исайя прыгал от радости и говорил речи, обличавшие в нем жестокость души и сумасшествие: «возвеселится праведник, когда увидит отмщение"(Пс., 57, 11), себя, таким образом, причисляя к праведникам, а низвержение царя считая Божеским отмщением за него, патриарха»613. Но этим еще не ограничилось торжество патриарха над низверженным царем. Вероятно, по внушению Исайи, Андроник был пострижен в монахи – более насильственно, чем по охоте. Исайя принудил также Андроника дать подписку, что он никогда не будет домогаться верховной власти. «Если же ты не хочешь дать такой подписки, – говорил патриарх, стращая старца, – то сегодня же смерть тебе». Тот же патриарх изобрел оскорбительную для Андроника формулу, в какой Церковь должна была поминать за богослужением экс-императора614. Но и этого всего мало: чтобы сильнее досадить павшему венценосцу, Исайя придумал различные наказания, которым и подвергнул тех из епископов и клириков, которые стояли на стороне этого Андроника в борьбе его с непослушным внуком Андроником Младшим, сделавшимся теперь императором615.

О церковной деятельности Исаии сообщают сведения, сохранившиеся до нас акты синодских заседаний во времена этого патриарха и некоторые другие документы. Патриарх неизвестно когда: в правление ли Андроника Старшего или в правление его преемника-завязывает сношения с Армянскою церковью и Армянским светским правительством по вопросу о воссоединении Армян с церковью616. Усилия эти, как и раньше, не имели успеха. Этот же патриарх заботился о том, чтобы возвысить материально благосостояние константинопольской патриаршей церкви. На одном заседании синода в 1324 году, следовательно, в правление Андроника Старшего, определено было обложить известным денежным взносом (не в одинаковых размерах) в пользу Константинопольской церкви многие митрополии и архиепископии617. Выполнялось ли это определение, сказать трудно. Скорее, впрочем, нет, чем да618. Исайя скончался, будучи на патриаршей кафедре, что редко случалось в те времена, и пользуясь почетом со стороны императора Андроника Младшего.

Последующие Константинопольские патриархи – Иоанн Калека, Исидор, Каллист I и Филофей Коккин (1333–1376) – в некотором смысле составляли собой одну группу, так как в деятельности каждого из них очень видное место занимает такое или другое отношение их к возникшим и развившимся в те времена спорам так называемых варлаамитов и паламитов; счастье или несчастье, которое выпадало на долю этих патриархов, в значительной мере зависело от того, куда они склонялись, к той или другой из названных богословских партий.

Иоанн Калекас  (1333–1347). Хотя избрание этого патриарха произошло в царствование Андроника Младшего, но своим возвышением на столичную каферу он обязан был Иоанну Кантакузину (впоследствии императору), который был другом Андроника и пользовался большим влиянием на дела Церкви и государства. Константинопольский синод, которому принадлежало право назначать кандидатов в патриархи, вовсе не расположен был возводить в патриархи Иоанна Калекаса, так как Иоанн был священником, имевшим жену и детей, и притом не отличался сколько-нибудь серьезным образованием. Но тем не менее Иоанн Кантакузин, пользуясь своим влиянием на дела и не пренебрегая даже хитростью и коварством, успел-таки провести на патриаршую кафедру Иоанна Калекаса, который был священником при доме самого Кантакузина и от которого этот последний вправе был ожидать послушания, покорности и повиновения. Сам Кантакузин, описавший обстоятельства избрания Иоанна в патриархи, прямо замечает, что без его содействия Калекас никогда не мог бы попасть на патриаршее место619.

К неудовольствию Кантакузина, большие старания его возвести в патриархи Калекаса не были оценены этим последним так, как этого ожидал всемогущий царедворец. Патриарх не сделался послушным орудием Кантакузина. Правда, пока царствовал Андроник Младший, между патриархом и Кантакузином не видно столкновений; но лишь только Андроник сошел со сцены, дела переменились. От имени малолетнего преемника Андроникова Иоанна Палеолога стала править делами в империи его мать Анна, образовавшая вокруг себя партию, враждебную Кантакузину. В числе вождей партии царицы Анны мы видим и Калекаса. Он заявил свои права на участие в регентстве по случаю малолетства императора. Это произошло вопреки желаниям и планам Кантакузина. Этот последний не только был отстранен от дел правления, но и объявлен изменником государства. Дом его в Константинополе был разрушен, имущество его было разграблено, приверженцы его подверглись систематическому преследованию, многие из них были брошены в тюрьму. Сам Кантакузин, находясь в городе Димотихе, через особого посла попросил было у императрицы Анны объяснения по поводу переворота, но вместо ответа он получил за государственной печатью предписание отказаться от всех государственных должностей и вести жизнь частного человека. Все это произошло по воле Иоанна Калекаса, который окончательно объявил себя во главе регентства620. Вот как мало избранник Кантакузина, Калекас, оправдал надежды, какие им возлагались на патриарха.

[481] Пахимер. Ук. соч. IV, 12.

[482] Пахимер. Ук. соч., IV, 12–13.

[483] Подробности об Оловоле см. в статьях проф. И. Е. Троицкого. Христ. Чт. 1869, т. II, 1017–1019.

[484] Если не считать что-то вроде школы, открытой тотчас по завоевании Константинополя снова греками и находившейся под руководством историка Георгия Акрополита. Так как Акрополит был весьма важным сановником, то ему поручено было только временное заведование школой. Об этой школе много говорится в «Автобиографии Григория Кипрского» – в произведении, о котором речь будет ниже.

[485] Пахимер. Ук. соч. IV, 13 –14.

[486] Пахимер. Ук. соч. IV, 22.

[487] Пахимер. Ук. соч. IV, 13.

[488] Пахимер. Ук. соч IV, 17–18; Григора. Византийская история. Кн. IV, гл. 8.

[489] Пахимер. Ук. соч. V, 17. Сравни: Cuperi. Ad histor. patriarch., cap. 108, р. 164–165.

[490] Вторичное патриаршество Иосифа, впрочем, не следует брать в расчет: оно продолжалось только несколько месяцев (от конца декабря 1282 до марта 1283 года).

[491] Пахимер. Ук. соч. IV, 17–18; Григора. Ук. соч. IV, 8.

[492] Григора. Ук. соч. IV, 8.

[493] Замечание Григоры, что люди вроде Иосифа «вовсе не отличаются осторожностью и ловкостью в делах» (ibid.) – замечание это, кажется, взято, что называется, с ветру. Иосиф принадлежал к другому типу патриархов.

[494] Впрочем, не следует преувеличивать аскетизм Иосифа. Пахимер говорит, что патриарх «душевно расположен был к монашеской жизни, проводимой в постах, в питье воды», но при этом историк прибавляет ограничительное: «когда нужно».

[495] Пахимер. Царствование Михаила. Кн. IV, гл. 23. Сходно с Пахимером характеризует Иосифа и Ефремий. Ephraemii. De imperatoribus et patnarchis, p. 413. Edit. Bonn.

[496] Пахимер. Ук. соч. Кн. IV, гл. 25.

[497] Пахимер. Ук. соч. Кн. IV, гл. 28.

[498] Все это ясно открывается из рассказа Пахимера – Кн. V, гл. 17, 22.

[499] Как его совершенно напрасно именует Ефремий. Ephraemii pp. 412, 414.

[500] Григора. Ук. соч. Кн. VI, гл. 1.

[501] О нем мы уже говорили выше, с. 160 –166.

[502] Григора. Ук. соч. Кн. V, гл. 2; Пахимер. Ук. соч. Кн. V, гл. 13–16.

[503] Как понимали другие, раньше XIII в., учение об экономии, см. сочинение А. Лебедева: «История разделения Церквей в IX-XI веках», с. 8–9. (Москва, 1900).

[504] Opera Ioanms Veccï Migne. PG. T. 141, pp. 868–869. Ср.: Христ. Чтение, 1889, т. I, с. 583–584.

[505] Пахимер. Ук. соч. Кн. V, гл. 24.

[506] Григора. Ук. соч. Кн. V, гл. 2.

[507] Пахимер. Ук. соч. Кн. VI, гл. 10.

[508] См. подробнее о должности хартофилакса: проф Заозерский. Формы устройства Восточной православной церкви (Правосл. Обозр., 1890, т. III, с. 299–304); Барсов. Константинопольский патриарх, с. 270–275 (Петербург, 1878).

[509] Пахимер. Ук. соч. Кн. III, гл. 24.

[510] Ibid., кн. V, гл. 13.

[511] Ibid., кн. V, гл. 24.

[512] Пахимер. Кн. V, гл. 24.

[513] Ibidem, гл. 25.

[514] Григора Кн. V, гл. 2 (fin.).

[515] Пахимер. Кн. VI, 10–13; 17.

[516] Григора говорит о приятной и внушительной наружности патриарха и его высоком росте (кн. V, гл. 2). У Купера (Ad histor. patriarch., cap. 110, p. 167) встречаем рисунок, изображающий Иоанна Векка (рисунок этот взят Купером из евхология Гоара). На рисунке Векк изображен в стоячем положении: поза его свободна, он несколько избоченился влево (от зрителя). Лицо серьезное и выразительное. На голове его надет невысокий клобук вроде теперешнего единоверческого, но он имеет вид усеченного конуса. В правой руке Векка архиерейский жезл, причем верх его образуют две, обращенные одна к другой, головы змия. На Векке хитон вроде подрясника, но только уже, и застегнут на множество пуговиц сверху почти до колен. На плечах мантия с полосами, довольно короткая, открывающая всю переднюю сторону хитона. В левой руке его шляпа, похожая на теперешние широкополые мужские шляпы, с изображением креста, покрывающим верх шляпы, и с двумя широкими лентами с задней стороны, вероятно, для красоты. Об архиерейской древней шляпе, ее форме, цвете и употреблении см. у Е. Е. Голубинского. История Русской церкви. Первая половина (изд. 1), с. 480–481.

[517] Pachymeris. De Andronico Palaeol. Lib. I, cap. 4 (p. 19); lib. III, cap. 29 (p. 270). Edit. Bonn.

[518] Testamentum Vecci (Migne. Gr. Tom. 141, col. 1029–1031). Здесь же Векк объявляет, что он до смерти пребыл верен унии и присоединился к этому движению совершенно искренно. – Кроме духовного завещания, Векк написал значительное число сочинений (они занимают место в 141-ом томе Миня, от 15-ой до 1031-ой стр.) Подробное рассмотрение их возможно лишь в отдельной монографии, поэтому в наших очерках ограничимся лишь краткими замечаниями о произведениях униата-патриарха. Что и естественно, сочинения Векка посвящены исключительно вопросу об унии с латинянами и разъяснению главнейшего из латинских заблуждений – учению об исхождении Св. Духа и от Сына. У Векка есть сочинения, в которых он разбирает все возможные возражения и неправильности касательно этого учения, разумеется, автор направляет свою речь в пользу латинского догмата (Migne. Ibid., pp. 157–276); есть также у него сочинения, в которых сделан свод святоотеческих свидетельств об исхождении Духа Святого – опять речь клонится в ту же пользу (pp. 613–725). В особенности у Векка много таких сочинений, в которых он вступает в полемику с различными прежними писателями и современниками. Из прежних писателей Векк с особенным вниманием, как и следует ожидать, останавливается на патриархе Фотии. Ему он посвящает отдельные сочинения: (например, Refutatio libri Photii de processione spiriti sancti, pp. 725–863). Он пересказывает историю Фотия совершенно в папском духе (pp. 925–941). Кроме того, по поводу учения Фотия Векк говорит весьма нередко и при других случаях. Вообще, может быть предметом отдельной диссертации тема об отношении Векка к Фотию. Из прежних писателей Векк разбирает еще Феофилакта Болгарского (XI в.), Николая Метонского (XII в., pp. 15–156), Андроника Каматира, друнгария, жившего при Мануиле Комнине и писавшего против латинян по поводу прибытия папских послов в Византию с целью переговоров о соединении Церквей (pp. 395–613). Много пришлось бороться Векку против различных современных возражателей по поводу унии. Так, он писал против Феодора, епископа Сугдейского (pp. 289–337), Константина Мелигиниота (pp. 337–395), Григория (Георгия) Кипрского. Сочинения Векка против Григория Кипрского переведены на русский язык профессором И. Е. Троицким, в Хр. Чтении за 1889 г., т. I и II, в статьях под заглавием: «К истории споров по вопросу об исхождении Св. Духа». Переведены два следующих сочинения Векка: «Ответы I-II на свиток Григория Кипрского против новоявленных его ересей», т. I, с. 581–605. Сравни: Migne, pp. 863–895; том II, с. 520–545. Сравни: Migne, pp. 895–926, против великого эконома Ксифилина (pp. 281 – 289). Векк писал почтительное письмо к современному ему папе Иоанну XXI – письмо благодарственное по случаю состоявшейся унии (р. 943). Писал Векк и по случаю низвержения его с кафедры, в защиту своей личности и главным образом своего учения (pp. 949–969). Здесь автор нередко совершенно откровенно говорит о тех великих смутах, какие вызвала уния на Востоке (pp. 949, 951).

[519] Pachymeris. De Andronico… lib. I, cap. 44; Григора. Визант. история. Кн. VI, гл. 1.

[520] Pachymeris.Ibid; Григора. Ibid.

[521] Григора. Кн. VI, гл. 4.

[522] Пахимер. О Михаиле Палеологе. V, 12, 14; Григора, V, 2.

[523] Проф. И. Е. Троицкии. К истории споров об исхождении Св. Духа. Христ. Чтен., 1889, т. II, 283.

[524] Pachymeris. De Andronico… Lib. I, cap. 21.

[525] Григора. Кн. VI, гл 2.

[526] «Изложение свитка веры» в русск. переводе проф. И. Е. Троицкого можно найти в Христ. Чт., 1889, т. I, с. 344–366.

[527] Иоанн Векк. Ответ на свиток. Христ. Чт., 1889, т. I, с. 582.

[528] Очевидно, Векк по разным основаниям не хочет признавать Григория епископом. Ibidem, с. 604.

[529] Христ. Чт., 1889, т. II, 280.

[530] Векк. (Второе слово) «В ответ на свиток». Христ. Чт., 1889, т. II, с. 520.

[531] Христ. Чт. I, с. 340.

[532] Об этих сочинениях упомянем ниже.

[533] Pachymeris.De Andronico… Lib. I, cap. 33.

[534] Письмо это издано Димитракопулом. См. проф. Троицкого: «Арсений» и пр. Христ. Чт., 1871, т. I, с. 1086–1088.

[535] Григора. VI, 4.

[536] Из автобиографии Григория, существующей, кроме греческого подлинника, в переводах – латинском, немецком, русском. См. перевод ее у проф. И. Е. Троицкого: Христ. Чт., 1870, т. II, с. 175. Сравни: Migne. Gr. Tom. 142, pp. 28–29.

[537] Это, конечно, есть ничто другое, как ответ Векка на свиток, а с этим произведением экспатриарха мы уже знакомы.

[538] Письмо Григория к Андронику в переводе проф. И. Е. Троицкого. Христ. Чт., 1870, II, 512. О нем несколько слов ниже.

[539] Ibid., 514.

[540] Ibidem, 516–518.

[541] Григора. VI, 4; Сравни: Pachymeris. De Andronico… Lib. II, cap. 6.

[542] Григорию Кипрскому чрезвычайно посчастливилось в русской литературе в том отношении, что почти все его сочинения появились в прекрасном отечественном переводе. Этим русская наука обязана трудолюбию двух наших ученых: проф И. Е. Троицкого и византиниста-архимандрита (ныне епископа) Арсения. Первым из названных ученых переведены следующие сочинения Григория: 1) Трактат об исхождении Святого Духа (Христ. Чт., 1889, т. II, с. 288–352; Migne. Gr. Tom. 142, pp. 269–300; латинского перевода нет). Сочинение это написано против унии и появилось до Григориева патриаршества – еще в царствование Михаила Палеолога (Христ. Чт., ibid., 282). 2) Изложение свитка (томоса) веры против Векка (Ibid. т. I, 344–366; Migne. Ibid., pp. 233–246, опять без латинского перевода). О содержании и значении этого сочинения было сказано выше, в тексте. Издание Григорием «изложения свитка» относится к 1287 или 1288 гг. 3) Послание к императору Андронику Палеологу против митроп. Эфесского Иоанна Хилы и Марка (Ibid I, 367 –369; Migne. Ibid., pp. 267–270; опять без латинского перевода). 4) Исповедание, составленное после того, как случилось восстание против него (Григория) клириков и пр. (Ibid., т. I, 370–377; Migne Ibid., 247–252; тоже без латинского перевода). 5) Апология (общая) против нападок на его свиток (Ibid. II, 545–570. Migne. Ibid., pp. 251–270; без латинского же перевода). Сочинения Григория, означенные под № 3–5, написаны автором под конец его патриаршества, в 1288–1289 годах. Все вообще вышеупомянутые сочинения трактуют по вопросу об исхождении Святого Духа. 6) Письмо к императору Андронику Палеологу (Христ. Чт., 1870, II, 511–518. В патрологии Миня этого письма нет. Переводчиком оно взято из отдельного франкфуртского издания Маттиэ). С содержанием этого письма мы уже отчасти познакомили читателя выше. Письмо, очевидно, написано в разгар борьбы Григория с Векком, т. е. в конце патриаршества первого. 7) Автобиография Григория Кипрского (Ibid., 1870, т. II, 164–177; Migne. Ibid., pp. 19–30, с латинским переводом и подробным комментарием (pp. 31–47) Де-Рубеиса. Русский переводчик имел перед глазами отдельное издание Маттиэ). С этим произведением Григория отчасти мы познакомились, но с ним же будем иметь дело еще раз ниже. «Автобиография» Григория, нет сомнения, составлена им уже по оставлении патриаршего престола – на покое. Архимандритом (епископом) Арсением в греческом оригинале с русским переводом издана обширная проповедь Григория Кипрского «Похвальное слово св. Евфимию, епископу и чудотворцу Мадитскому» (XI в.) (Чтения в Общ. Люб. Дух Просв., 1889 в Приложении, с. 1–70). Слово это до сих пор не было нигде напечатано и издано достопочтенным византинистом на основании рукописи Московской Синодальной библиотеки. Оно весьма интересно, и мы воспользуемся им в одном из параграфов наших очерков – ниже. По всем признакам, оно написано Григорием до патриаршества. Непереведенных сочинений Григория остается немного, да и все они не имеют большой научной ценности; без перевода остаются следующие труды рассматриваемого патриарха: 1) Похвальное слово великомученику Георгию (Migne. Ibid., pp. 299–345). Нужно полагать, что Григорий написал это произведение еще будучи мирянином – в похвалу Георгия, никомедийского мученика Диоклетианова гонения, вследствие того, что ои носил до монашества имя Георгия, данное ему, вероятно, в честь этого святого. Оно повествует о мученических подвигах этого великомученика. Малое значение повествования определяется уже тем, что вообще сказание о мученике Георгии не внесено в собрание Рюинара. 2) Панегирик императору Михаилу Палеологу (Migne. Ibid., 345–385). Панегирик весь состоит из общих фраз и не имеет исторической ценности. По этому произведению можно составить лишь превратное понятие о Михаиле. Уже встречающееся в заглавии выражение: «Михаилу, новому Константину (т. е. Великому) вычурно и непригоже. Написано до патриаршества. 3) Панегирик императору Андронику Палеологу (сыну Михаила). (Migne. Ibid., 387–417). Такого же достоинства, как и панегирик Михаилу. Замечательно, однако же, что автор именует Андроника (как это делает позднее и Григора. Виз. ист., VIII, 8) «жарким любителем науки и философов» (р. 412). Можно утверждать, что оно произнесено Григорием (Георгием) – мирянином, вскоре по вступлении Андроника на престол. 4) Письмо к другу (Migne. Ibid., pp. 125–128). Написано по низвержении Григория с кафедры и исполнено жалоб на несправедливость судьбы. У Григория есть и еще несколько сочинений, но они светского содержания. Правдивый отзыв о своих сочинениях сделал сам Григорий в своей известной «автобиографии». Он говорит: «Что не все мои произведения отделаны с одинаковой тщательностью, это само собой разумеется. Что замечаем мы у ремесленников, то же бывает и здесь: как их последующие изделия бывают лучше предыдущих, вследствие упражнения, так и у писателей и риторов труды зрелых лет бывают совершеннее первоначальных. Что касается изложения, то я не гонялся за изысканными формами, не ударялся и в другую крайность – не писал, как повсюду пишут; больше всего я хлопотал о ясности, возвышенности и благодарстве слога, добрых правилах нравственности в соединении с некоторым благозвучием». (Христ. Чт., 176; Migne. Ibid., p. 29. См. высокий отзыв Григоры (Ibid. VI, 1) о литературных достоинствах сочинений Григория Кипрского). О внутренних качествах этих же сочинений, как произведений образованного богословского ума, свидетельствует уже то обстоятельство, что почти все они переведены на русский язык достойными учеными.

[543] Об Афанасии сообщают довольно подробные известия историки Пахимер и Григора. Но в их взглядах на этого патриарха есть существенная разница: Пахимер явно не одобряет Афанасия, а Григора держится середины. Кто же из них прав – решить нелегко. Суждения историков мы можем проверять на основании собствениных писем Афанасия, до нас сохранившихся, но таких писем, к сожалению, немного. Все же эти письма больше подтверждают взгляды Григоры, чем Пахимера; поэтому нам кажется более основательным, в известной мере, держаться взглядов Григоры на Афанасия.

[544] Pachymeris. De Andronico. Lib. II, cap. 13, p. 139.

[545] Ibidem, cap. 14, p. 143

[546] Ibidem, cap. 15, pp. 146 –147.

[547] Григора Кн.IV, гл. 5, Pachymeris.Ibid., lib. II, cap. 13, pp. 139–140.

[548] Григора. Ibid.

[549] Ibidem.

[550] Письма Афанасия (у Миня) напечатаны частью в оригинале, а частью в латинском переводе. Хронология писем совершенно не установлена. Это сырой материал, в котором трудно разобраться. Вообще хронология всего (двукратного) патриаршествования Афанасия остается темной: в письмах нет дат, а византийские историки, кажется, мешают факты первого патриаршества Афанасия с фактами второго.

[551] Migne. Gr. Tom. 124. Epist. 2, 517; epist. 4, 520; epist. 6 (к императору), 526.

[552] Epist. 4, 520.

[553] Epist. 6, 526.

[554] Epist. 4, 520.

[555] Epist. 4, 519.

[556] Epist. 6, 526.

[557] Григора. Кн. VI, гл. 5.

[558] Ibidem.

[559] Migne. Gr. Tom. 142, pp. 512–513.

[560] О катехумениях ср.: А. Лебедев. «История разделения Церквей в IX-XI вв.», с. 132 старого издания.

[561] Migne. Gr. Tom. 142, р. 474, № 27.

[562] Подобные же деяния обличал еще Трулльский собор.

[563] Migne. Ibid., p. 476, № 49.

[564] Pachymeris. De Andronico… Lib. II, cap. 16, pp. 148, 151.

[565] Ibid., 150.

[566] Григора. Кн. VI, гл. 7.

[567] Pachymeris. Lib. II, cap. 23.

[568] Migne. Ibid.: Addicatio prioris patriarchatus, p. 482. Ср.: Pachym. Ibid, PP. 171 – 173.

[569] Григора. VI, 7; Pachym. Op. cit. Lib. III, cap. 24, pp. 249–253.

[570] Pachymeris. De Andronico… Lib. II, cap. 27.

[571] Pachymeris.Ibid; Григора. VI, 7 (fin.).

[572] Pachymeris. Ibid., cap 28, pp. 185–186.

[573] Pachymeris. Ibid., cap. 27, p. 184.

[574] Pachymeris. Ibid., cap. 28, pp. 186–187.

[575] Pachymeris. Ibid, lib. IV, cap. II, pp. 300–301.

[576] Pachymeris. Ibid., lib. Ill, cap. Ill, pp. 197–198. (См. выше, с. 127–129).

[577] Симонида была обручена (что по византийским понятиям почти равнялось, браку) с королем и была увезена им в Сербию. Во всяком случае, дело было сделано переделать его было трудно.

[578] Pachymeris.Ibid. IV, cap. 8–9, pp. 291–293.

[579] Pachymeris.Ibid., lib. V, cap 3, p. 377, 381, cap. 7, p. 384.

[580] Pachymeris.Ibid., De Andronico. lib. IV, cap. 34–35, p. 359 et cet. Ср. Григора. Кн. VII. Гл. I Эта история со всеми подробностями передана проф. И. Е. Троицким. Христ. Чт. 1871, т. II, 227–237.

[581] Григора. Там же Кн. VII, гл. 1.

[582] Григора. Там же Кн. VII, гл. 1.

[583] Pachymeris.Op. cit., lib. IV, cap. 35, p. 365.

[584] Pachymeris. Op. cit, lib V, cap. 7, p. 384.

[585] Григора. Там же Кн VII, гл. 1; Pachymeris. Op. cit., lib. I, cap. 19, p. 55. lib II, cap. 5. pp 120–121; lib V, cap. 20, 409; lib, VII, cap. 8, p. 579.

[586] Pachymeris. Op. cit., lib. V, cap. 2, p. 372.

[587] Pachymeris. Op. cit., lib. VII, cap. 35, pp. 642–650.

[588] Migne. Gr. tom. 142, p. 474.

[589] Andronici constitutio. Migne. Gr. tom.161, pp. 1065–1066.

[590] Pachymeris. Op. cit., lib. VII, cap. 23, p. 616.

[591] Между сохранившимися письмами Афанасия есть одно, в котором он просит императора изгнать евреев, армян и магометан из тех городов, где они живут совместно с христианами (в письме встречается просьба к императору: interfice, но очевидно – это метафора). Написано ли это письмо в первое или второе патриаршество Афанасия – решать не беремся. Migne. Gr. tom.142, pp. 510–511.

[592] Григора. Там же. Кн. VII, гл. 9.

[593] Athanasii. Addicatio secundi patriarchatus. Migne. Gr. tom. 142, p. 491.

[594] Григора. Там же. Кн. VII, гл. 9.

[595] Григора. Там же. Кн. VII, гл. 11.

[596] Соборные деяния против Нифонта очень подробно изложены в одном сочинении Никифора Хумна (писателя XIV в.), в сочинении, которое иногда озаглавливается так: «Querela adversus Niphonem ob male admmistratam patriarchatus sui Provinciam». Здесь между прочим говорится, что, сдирая с икон дорогие камни, он вместо них ставил дешевенькие; или: так как патриарх был большой любитель лошадей, то он не иначе посвящал кого-либо в священную должность, как получив красивую лошадь. Boissonade. Anecdota Graeca, vol. V (Paris., 1833), pp. 263, 269. Некоторые из соборных обвинений против Нифонта приведены в «Летописи церковных событий» архим. (епископа) Арсения (с. 495), но без указания источника, откуда берутся сведения.

[597] Григора. Там же. Кн. IX, гл. 7.

[598] Ibid, кн. VIII, гл. 2.

[599] Ibid, кн. VI, гл. 8

[600] Ibid, кн. VII, гл. 11.

[601] Ibid кн. VI гл. 8.

[602] Ibid, кн. VIII, гл. 2.

[603] Ibid, кн. VII, гл. 11.

[604] Ibidem.

[605] Такое заключение можно вывести на основании изданных Миклошичем и Мюллером: «Acta patriarchatus Constantinopolitani». Это есть главным образом собрание решений различных дел, рассматривавшихся в синоде при патриархах XIV в., начиная от Гликиса и кончая Матфеем. Издание Миклошича имеет большую научную ценность, но не столько для истории, сколько для канонического права. Историк в рассматриваемом собрании документов мало находит таких, в которых запечатлевается личность известного патриарха. Дела – большей частью мелкие – при данном патриархе решаются так, как они были бы решены и при других патриархах. Поэтому, хотя мы и будем ниже пользоваться этим источником, но не обильно.

[606] Miklosich. Acta patriarchatus Constantin. T. I, p. 2, 24

[607] Miklosich. Ibid, pp. 37–38. По крайней мере, в этом смысле мы понимаем акт, здесь помещенный.Прочие акты, находящиеся в издании Миклошича и от носящиеся ко времени патр Иоанна Гликиса, касаются очень разнообразных предметов: случаев из брачной практики, наследства, перемещения епископов, кощунства священников, воровства, совершенного духовными лицами и т. д. Для характерис же личности патриарха и его деятельности эти акты, однако, не важны.

[608] Григора. Там же. Кн. VIII, гл. 2.

[609] По словам Григоры, Герасим взят был на патриаршую кафедру из иеромонахов Манганского монастыря. Это был старец простой и почти совершенно потерявший от старости чувство слуха. Он даже и ногтем, по выражению того же историка, не касался эллинской учености. Зато, по своей необразованности и простоте, был послушным орудием воли царя. Цари на такое высокое место, прибавляет этот историк, и выбирают таких людей, чтобы эти беспрекословно подчинялись их приказаниям, как рабы, и чтобы не оказывали им никакого противодействия. (Григора. Кн. VIII, гл. 2 fin.) По-видимому, другого взгляда на этого патриарха держится историк Кантакузин. Он говорит: «Герасим исполнен был божественной благодати, отличался монашеским подвижничеством, хотя совершенно неопытен был в государственных и общественных делах». (Cantacuseni. Historiae, lib. I, cap. 14, p. 67. Edit. Bonn.) Но этот отзыв согласен в существе дела с отзывом Григоры, ибо и этот последний не отвергает аскетических достоинств и благочестия Герасима и, подобно Кантакузину, считает его неподготовленным к общественной деятельности. Из времени патриаршества Герасима известно только то, что он в междоусобной борьбе двух Андроников: Старшего и царствующего, и Младшего, внука царского, домогавшегося престола, держал почему-то сторону внука (Григора. Кн. VIII, гл. 6). Об обстоятельствах смерти Герасима можно найти сведения у Григоры (Ibid.)

[610] Григора. Там же. Кн. VIII, гл. 12 (init.).

[611] Григора. Там же. Кн. IX, гл. 3. Кантакузин (Cantacuseni. Historae, I, cap. 44, pp. 217–218) в основных чертах сходен с Григорою в описании вышеизложенного столкновения глав государства и Церкви, но только он, как приверженец Андроника Младшего, старается оправдать упорство патриарха, приказавшего, вопреки царской воле, поминать этого Андроника в церквах.

[612] Григора. Там же. Кн. IX, гл. 7. – Лебо не считает заслуживающими серьезного внимания известия Григоры о нравственном ничтожестве и революционных замыслах Исайи, он говорит: «Нужно помнить, что Григора отличается явным пристрастием: все приверженцы Андроника Младшего в его глазах люди ни на что не годные, злые и бесчестные, тогда как приверженцы Андроника Старшего, по его суждению, лица выше всякой похвалы». (Lebeau. Histoire du Bas-empire. Т. 19, pp. 358–359). Не спорим: Григора не беспристрастен, но, конечно, не в такой степени, как думает Лебо. В особенности Лебо не верит, чтобы Исаия возвращался на кафедру, сопровождаемый такой странной свитой, о какой говорит Григора. Он думает, что такой нелепой сцены не допустил бы новый император да и Кантакузин, друг нового царя, воспротивился бы ему, если бы он вздумал устроить что-либо подобное. Лебо думает, что истина заключается в том, что ввиду поспешности церемония устроена была не совсем так, как нужно было, и что в ней слишком много дано было места военному элементу (ibid., pp. 383–384). Трудно с точностью сказать, как происходило дело. Но во всяком случае передавать рассказ Григоры так, как делает Лебо, нет оснований. Нам представляется, что Григора разве немножко сгущает краски. Дело, вероятно, происходило так: воцарившись на место деда, Андроник пожелал восстановить на патриаршестве Исайю. Сейчас же и послал за патриархом. Но так как Андроник Младший был известный кутила, то не удивительно, что он за патриархом и отправил своих обычных собутыльников, веселых и одетых пышно. Патриарх, со своей стороны, под влиянием восторга, что он снова глава Византийской церкви, беспрекословно последовал царскому приглашению, поехал в столицу, совсем забывая о той свите, которая, к его стыду, его сопровождала. Факт психологически возможный. Заметим, что Кантакузин, описывая то же самое событие, подозрительно краток. Он говорит· «Исайя на коне, украшенном по-царски, приехал во дворец» (lib. I, cap. 59, р. 305). По-видимому, этот историк, как личный друг Андроника Младшего, имет основания не пускаться в подробности…

[613] Григора. Там же. Кн. IX, гл. 7.

[614] Ibid., гл. 10.

[615] Ibid., гл 7. Кантакузин вместо рассказа о тех епитимьях, каким подвергнул Исайя вышеуказанных епископов н клириков, повествует о тех будто бы унижениях, о том пресмыкательстве и ползании у ног патриарха этих же самых духовных лиц, какими будто бы эти лица хотели умилосердить (и умилосердили) разгневанного Исайю. Кантакузин рисует картину весьма не лестную для чести рассматриваемых лиц (Cantacuseni. Ibid. Lib. II, cap. 2, 322). Но едва ли можно доверять в этом случае Кантакузину, который, очевидно, является апологетом Андроника Младшего и Исайи и старается чернить сторонников Андроника Старшего.

[616] Miklosich. Acta patr. Constantin…. Т. I, pp 158–164.

[617] Miklosich. Ibid., pp. 126–128. С подробностями этого определения познакомимся ниже.

[618] В правление Исайи, в синоде рассматривалось несколько других текущих дел, но эта сторона деятельности патриарха не представляет особенного интереса. Вообще акты, изданные Миклошичем и Мюллером, могут приводить к не совсем правильным представлениям о деятельности патриархов, если не принимать в расчет еще показаний историков относительно того или другого патриарха. Так, по актам Миклошича и Мюллера легко поставить личность и деятельность Исайи выше личности и деятельности Иоанна Гликаса, так как в характере отношений этих патриархов к синодским делам нет большой разницы, а между тем размеры Синодской деятельности при Исайи шире, чем при Гликасе, да и дела, решенные при первом, важнее и могут указывать на большую предприимчивость, чем дела, решенные при втором патриархе. Вообще, упомянутые «акты» больше полезны для определения характера всего века, чем отдельных патриархов, правивших церковью в это время.

[619] Cantacuseni. Historiae. Lib. II, cap. 21. Т. 1, pp. 431–435. Главные факты, касающиеся избрания Калекаса, см. выше, с. 133–134.

[620] Флоринский. Андроник Младший и Иоанн Кантакузин: ЖМНП, т. 104 (1879 г.), с. 220, 224.