Исторические очерки Византийско-восточной церкви от конца XI-го до половины XV-го века: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Одной из самых прочных опор нравственности служит уважение человека к своей личности, не то самоуважение, которое выражается в гордости и надменности, а то, которое заставляет его избегать всего такого, что унижало бы его в глазах других, и в особенности всего, что не гармонирует с его известными общественными обязанностями. Можно утверждать, что византийцы, несмотря на свойственное им надмение, мало заботились о сохранении чувства собственного достоинства. История знает немало таких примеров. Вот как, по описанию Никиты Хониата, некоторые сенаторы выражали свою радость (вероятно, притворную) при известии о восшествии на престол Андроника Комнина. Дело происходило на улице. «Сбросив с себя сенаторские головные покровы и взявшись за висевшие на спине бело-льняные плащи, сенаторы распустили их наподобие шаров, составили из простонародья хоровод и, приняв над ними начальство, стали петь на приятный и мерный напев, выпрыгивали вперед и, сводя руки как бы для рукоплескания, слегка потрясали ногами, кружились посредине и, сопровождая свою пляску пением и кликами, колотили землю. Какая глупость и безумие!» – восклицает историк166. Не всегда заботились о сохранении своего достоинства даже и патриархи византийские167. Послушаем, что рассказывает Григора о возвращении патриарха Исайи (XIV в.) из заточения в Манганском монастыре, куда он был заключен Андроником Старшим, на византийскую патриаршую кафедру, на что последовала воля нового царя, Андроника Младшего. «Взяв Исайю отсюда, – говорит историк, – и посадив на одну из царских колесниц с пурпуровыми украшениями, царь возвратил его на патриаршую кафедру. В этой процессии никто ни из епископов, ни из пресвитеров не шел ни впереди, ни позади; шли же с веселыми песнями флейтисты и флейтистки (они же, заметим, играли в Византии и роль гетер), танцоры и танцовщицы. Одна из флейтисток, – живописует историк, – выдававшаяся среди всех красивой наружностью, сев на коня в мужской одежде, ехала то впереди воинов, то впереди патриарха, причем бесстыдными и пошлыми шутками легко возбуждала нескромный смех, как в патриархе (sic!), так и в других»168. Патриарх едет по улицам Византии в обществе флейтисток-гетер, внемлет сальным шуткам одной из них – невозможная, но действительная картина! Каким нравственным бесчувствием нужно обладать, чтобы не понимать, как это было с патриархом Исайей, что подобное сообщество роняет достоинство пастыреначальника столицы? Если так мало думали о своем достоинстве патриархи, то нет ничего удивительного в том, что клирики еще менее думали об этом. И действительно, некоторые клирики, забывая о своей чести и служении, нередко брали на себя приятное занятие – развлекать публику скоморошеством. Вальсамон, на основании наблюдений над современным ему (XII в.) обществом, передает такие известия о клириках своего времени: «Некоторые из клириков в некоторые праздники (?) иногда ходят в виде монахов или даже в виде четвероногих животных. А иные из клириков, подражая всадникам, бьют по воздуху пальцами, красят себе щеки и притворно исполняют некоторые действия, свойственные женщинам, и другие неприличия, чтобы возбудить тем смех в зрителях». «Когда я спрашивал, – говорит канонист, – каким образом это дозволяется, то не услышал ничего другого, кроме того, что это делается по давнему обычаю»169. От клириков в этом случае не отставали и учителя детей, несмотря на то, что им следовало бы не менее клириков заботиться о сохранении своего достоинства. «Учителя детей, – по словам того же свидетеля, – ходили по площадям в сценических личинах и совершали неприличные действия»170. Мы не хотим причислять к лицам, сохраняющим свое достоинство, и тех, кто в суетном желании казаться краше и моложе придумывали всякие средства казаться такими. Если в женщинах подобное стремление хоть сколько-нибудь извинительно, то, встречаясь среди мужчин, оно возбуждает презрение. А в Византии именно мужчины-то так и поступали, «прилагая все старание о том, чтобы волосы были у них длинны и чтобы, подобно как у женщин, имелись у них кудри, спускающиеся, если возможно, до пояса». Мужчины заботились о том, чтобы не походить на самих себя! Может ли дальше простираться забвение о своем достоинстве? Сохранились точные сведения и о том, каким образом византийцы достигали такого самоуродования. «Это достигается у них, – говорит другой канонист XII в., Зонара, – не одним только тем, что не стригли излишних волос, но ими употребляемо было все, что обыкновенно способствует рощению волос и что производит их густоту. Чтобы волосы казались кудрявыми, они подвивают их щипцами, и чтобы были русыми или золотистыми – для этого подкрашивают. Другие намачивают волосы на голове водой и дают им сохнуть на солнечном припеке, чтобы изменился у них черный цвет волос. А есть и такие, которые накладывают на себя поддельные кудри, обстригая свои собственные природные волосы. Так ныне по большей части располагают и убирают волосы на голове. А по отношению к бороде поступают совершенно наоборот, ибо как только у кого появится юношеский душок, тотчас сбривают его, чтобы не перешел в волос, но чтобы бросалась в глаза гладкость их лица, и они могли бы уподобляться женщинам и казаться нежными. А у кого с течением времени волосы на бороде растут уже постоянно, те, чтобы не носить длинной бороды, хотя и не употребляют бритвы, но вместо того, раскалив на угольях кусок черепка, подносят его к бороде и выжигают им все длинные волосы так, чтобы казалось, будто волосы едва начинают пробиваться, и чтобы мужчины, достигшие уже зрелого возраста, походили на юношей. И это делается не у простых только людей, но и у людей высшего сословия. Почему это зло, распространившись, сделалось всенародным  и, как какая-нибудь эпидемическая болезнь, заразившая носящих Христово имя, пожирает почти всех ». Канонист полагает, что следовало бы таких модников лишать св. Причастия171. Может показаться, что подобное требование слишком строго, но с этим нельзя согласиться. Люди, столь забывающие о своем человеческом достоинстве, желающие быть не тем, чем они созданы, легко становятся на скользкий путь, отклоняющий их от здравых нравственных требований. Итак, мы видим, что у византийцев мало было развито чувство собственного достоинства. Это могло иметь то опасное следствие, что такие люди могли не очень зорко смотреть за своим личным поведением и за своими отношениями к прочим согражданам. Факты, к сожалению, не опровергают, а подтверждают подобное предположение.

Добродетели, основывающиеся на обязанностях человека и христианина к самому себе и служащие опорой семейного или домашнего благополучия, не слишком процветали среди христиан византийского государства. Требования целомудренной жизни и трезвости исполнялись византийцами не в той мере, в какой можно было ожидать этого от людей, издавна принадлежащих к высоконравственной религии. «Несмотря на заключение женщин в теремах, разврат свил себе гнездо и в семейной жизни»172.

Если в византийском обществе между мужчинами развита была страсть придавать себе вечно юный вид и всячески украшать свою шевелюру, о чем говорит Зонара, то это делалось неспроста. «Многие из модников, завивавших себе волосы с искусством Венеры, ухаживали за византийскими дамами, добиваясь их взаимности»173.Один Византийский император, Андроник Комнин, зло смеялся над теми мужьями в столице, которые, благодаря измене своих жен, сделались рогоносцами – термин, который и тогда употребляли с тем же значением, как и теперь. „Так он вешал на портиках форума большие и чем нибудь замечательные рога изловленных им оленей, по-видимому для того, чтобы показать величину пойманных зверей, на самом же деле, но словам повествователя,– чтобы наругаться над гражданами и осмеять распутство их жен174 .Кроме возможности склонить замужнюю женщину к измене, для Византийцев открывалась полная возможность находить удовлетворение своей чувственности и вне семейных кружков. „В Византии было множество публичных домов и большой наплыв женщин легкаго поведения"175. Само собой разумеется, что предложение подобного сорта определялось спросом. Не довольствуясь естественным возбуждением эротического чувства, богатые византийцы развешивали по стенам своих жилищ сладострастные картины. «Преданные любострастью изображали на досках или на стенах, или на других каких предметах любовные сцены или другие какие гнусности, дабы, смотря на них, возбуждать свои половые пожелания; кроме картин встречались вылепленные из гипса человекообразные изображения. Все это делалось с полным бесстыдством»176. Самое распутство сопровождалось иногда такими аксессуарами, которые показывают, что некоторые под влиянием эротического опьянения доходили положительно до какого-то безумия, например, «лобзали женский стыд». Канонисты тех времен с точностью психиатров описывают обнаружения эротической психопатии своего времени177. – Все это, конечно, заслуживает строгого осуждения и представляет печальные исторические факты. Но есть еще одна сторона, которая дает рассматриваемому явлению еще более грустный отпечаток. Всю ответственность за расшатанность нравов несла одна женщина, а мужчина не разделял этой ответственности. С женщиной, если она была замужем и нарушала верность или даже подозревалась в нарушении верности, но отпиралась, нимало не раздумывая, поступали жестоко: ее принуждали испытать на себе то, что тогда называлось «судом Божиим». Вот рассказ в подобном роде, записанный одним византийским историком. Один гражданин Дидимотиха с достаточными основаниями заподозрил свою жену в неверности, но жена, понятно, не сознавалась в этом. Тогда муж ее объявил, что он только тогда поверит ей, что она не изменила ему, когда она возьмет в руки и будет держать раскаленное железо. Жена испугалась такого предложения и не желала принять его. А с другой стороны, она не могла и признаться мужу в своем грехопадении, боясь смертной казни за это. Находясь в таком положении, она отправилась к епископу, передала ему все дело, просила его, чтобы он отклонил ее мужа от такого опыта над нею и взялся бы уверить его, что она не виновата. Но епископ не согласился на это, а убедил ее не страшиться опыта и обещал ей, что в случае, если она потом будет жить честно и непорочно, раскаленное железо не повредит ей. Женщина после этого приняла предложение своего мужа. Оба они без посторонних свидетелей отправились в один храм; здесь муж разжег сколько мог сильнее железо, бросил его в руки жены и приказал ей пронести его известное расстояние. Женщина осталась невредима, как будто бы она и не касалась железа178. Действительно это факт или анекдот – для нас на этот раз все равно. Но из этого рассказа видно, какой ответственности подвергалась женщина в случае подозрения в неверности. Рассказ этот хорошо характеризует дух времени, который только от женщины требовал чистоты и целомудрия, не поставляя этого требования мужчине. Мужчина в случае грехопадения и запирательства в этом никем не призывался к «суду Божию». Не было ли это одним из условий, благоприятствовавших нравственной разнузданности византийцев?

Трезвость тоже не принадлежала к числу добродетелей византийцев. Если архиереи обращались со своими пастырскими посланиями к пасомым, то в числе других пороков, пятнавших христианское общество того времени, не последнее место занимало обличение в недостатке трезвости. Так, патриарх Иоанн Калекас (XIV в.), обращая внимание клира на распространение между константинопольцами различных пороков, как навлекающих на них гнев Божий, говорит и о распространении пьянства в столице179.

Действительно, византийцы все, особенно простонародье, были очень наклонны к злоупотреблению вином. «С давних времен, – говорит Никита Хониат, – многие острили насчет пристрастия византийцев к разливанному морю». Сложилась пословица: «В Византию кто ни приедет, будет пьян, там по целым ночам пьянствуют». «Вино лучше всякого вождя возбуждало византийцев к битве»; «никакие сирены-очаровательницы» не могли отвлечь византийца от какого-либо предприятия, предначатого под влиянием одуряющих напитков. Ради вина чернь готова была ограбить богача: добыча грабителей шла в кабак180. Пьянство находит себе доступ и в сословие духовенства. В документах, относящихся к XIV в., встречается немало указаний в подобном роде181. Случалось, что к соблазну и вреду для своих пасомых, священники сами заводили шинки, роняя тем свой сан и достоинство182. Пьянство проникало иногда в среду монашества и находило себе здесь жертвы. Самое тяжкое наказание – лишение сана за невоздержанность – приме нялось иногда к лицам, облеченным иеромонашеством183.

Вышеуказанные недостатки нравственной жизни византийского общества в рассматриваемый период встречаем даже там, где, казалось бы, меньше всего можно было ожидать этого. Разумеем среду афонского монашества. Явление было временным, но все же, к сожалению, оно было и продолжалось не краткое время. В течение столетия от конца XI до конца XII вв. (от 1080 до 1177 гг.) на Афоне появляется и распространяется, как называют его, «скоромное зло». Это скоромное зло описано современником. Заимствуем из этого описания некоторые характеристические черты184. – В начале VIII в. на монашеский Афон пришли и поселились там несколько валахов с женами и детьми, вместе с этим на Афоне появился скот – коровы, овцы, мулы. Временами византийские императоры – покровители афонитов – выгоняли мирских жителей с Афона; но сами афониты мало-помалу так привыкли к этим пришельцам, что не только не тяготились ими, а даже сами зазывали их к себе на гору, получая большие выгоды от сожительства с мирянами. Число пришельцев постепенно увеличивалось, так что в начале царствования Алексея Комнина (конец XI в.) на Афоне находилось уже 300 семейств валашских. С этой поры и началась «скоромная драма» Афонская. Валахи доставляли в святогорские монастыри молоко, сыр и шерсть. Между ними и монахами завязывались меновая сделка и торговля. «Со временем, – по выражению древнего дееписателя, – явились пиршества и дьявольские попойки; дьявол вошел в сердца валахов, и они держали при себе жен своих, одетых в мужское платье, в виде пастухов. Эти женщины пасли овец и прислуживали в монастырях, принося туда сыр и молоко, меся хлебы, и были они весьма любы монахам, – по замечанию того же дееписателя. – А что между ними делалось, о том стыдно говорить и слушать», – заявляет этот последний185. Насколько изменилась жизнь афонитов в сравнении с прежним временем, об этом повествователь так говорит: «Некогда умирал один монах в ските, на Афоне, и попросил у окружающих его уксусу, чтобы понюхать его и быть в состоянии побеседовать с ними. Но во всем ските не нашли и стакана уксуса. А теперь у святогорцев большие погреба, наполненные эссенциями и старыми наливками, и от того они скачут, как жеребята диких ослов»186. На столе у них появилось мясо. Некоторые из монахов, пострадав от греха, потом раскаялись и донесли обо всем тогдашнему патриарху Николаю Грамматику (1084– 1111). В записке говорилось о злочинстве валахов, о пагубе от жен их и дочерей, о грехе с животными и о многом другом, что изобрела злоба бесов. Узнал о скоромном зле и император Алексей Комнин. Он приказал переселить с Афона всех валахов и животных. Как же приняли монахи это распоряжение? Дееписатель говорит: «Монахи по изгнании валахов и животных со св. Горы начали плакать и горевать, и был на св. Горе великий плач египетский. Как евреи плакали о мясах египетских и котлах, так и святогорцы не могли забыть валахов». «Афонский безмолвник, – продолжает дееписатель, – шел к другим безмолвникам, и игумены переходили от одного игумена к другому и говорили: «отныне ни житья нам нет, ни покоя, потому что изгоняют валахов и животных». Появились сходки, разделения. И наконец множество монахов решилось уйти вслед за валахами. Только и слухов было: такой-то безмолвник, страшный бесам, уходит с Афона с таким-то валахом и такой-то игумен удаляется с таким-то игуменом. Из монастырей, – утверждает дееписатель, – все полным домом выходили со своими приятелями валахами. В иных монастырях оставались хромцы да слепцы»187.– Изгнали с Афона валахов, их жен, коров, овец, а скоромное зло все продолжало царить на Афоне. Через некоторое время афониты доносили императору Алексею: «У святогорцев нет овец и коров, но зато находятся дети и безбородые. По причине детей и соблазнов от них мы не можем установить начальства в монастырях, потому что дети стали выше старцев и потеряли страх Божий». Патриарх Константинопольский осыпал афонитов за это упреками, обзывал их орудиями бесов и седалищами дьявола и через послание заповедал им твердо помнить древнее монашеское правило: «не приближай к себе отрока, не говори с ним после стола, и даже в церкви не целуй его» (лобзанием мира)188. При другом случае некоторые афонские игумены поведали патриарху, монахи учатся петь песни в своих келейных монастырях. Патриарх призвал к себе виновных и так стал укорять их: «Разве петь песенки дали обет вы? Уж не хотите ли вы быть песенниками, а не монахами? Справедливо, – добавлял он, – царь Алексей говорит, что на вас можно действовать только суровыми наказаниями и порицал вас»189. Еще при другом случае указано было, что даже афонские безмолвники бражничают по питейным домам и попадают в полицейскую часть. Дела пришли в порядок на Афоне лишь через сто лет от начала скоромного зла. Последний документ, относящийся к этому прискорбному явлению, принадлежит 1177 г.190

Обратимся к другим сторонам нравственнаго состояния Византийскаго общества.

Добродетели, основывающиеся на обязанностях человека и христианина к ближним и создающие общественное благополучие, тоже не были высоко ценимы византийцами и нередко решительно попирались. Искренности, взаимного доверия и честности, без которых не может процветать общественное благо, не заметно у византийцев изучаемой эпохи. Византийцы ставили себя по отношению друг к другу в такое фальшивое положение, что они искали охраны против обмана не в нравственной природе ближнего, а в клятве, которой они друг друга связывали, и притом, к сожалению, большей частью напрасно. Византийцы давали клятвы друг другу, кажется, только для того, чтобы усыпить бдительность и осторожность другого и эксплуатировать его. В каком распространении была клятва как средство обезопасить себя от обмана, это видно из тех разнообразных форм, в каких давалась клятва византийцами. Давались клятвы громко произносимые и письменные, перед Евангелием, иконами или даже на теле Господнем (Евхаристии)191. Клянущийся подробно высчитывал, чего именно он не будет делать192, как будто-бы одного обещания во имя Божие, что будет исполняться закон совести и заповеди христианския, было недостаточно. Клятва находила место там, т. е. между такими лицами, для которых найти иной способ утвердить доверие, по-видимому, было невозможно. Патриарх дает клятву царю, царь – патриарху, ограждая себя взаимно от известного рода посягательств193. Еще страннее видеть применение взаимной клятвы между царем и его кровнымя родными. Так в 1381 году император Иоанн Палеолог и сын его Андроник связывают себя соборною клятвою, что они будут жить в мире и не затевать ничего, что послужило бы к нарушению мира; другими словами: дают клятву, что они не отстранят один другого от престола Византийского194.

Такое же странное впечатление производит клятва, данная Андроником Старшим и Андроником Младшим друг другу. Первый дал второму – своему внуку – клятву, что он не сделает никого наследником, кроме его, внука, а другой клянется, что он ничего не будет замышлять против деда195. Клятвы, как мы заметили выше, так же часто и нарушались, как часто они давались. Да иначе и быть не могло. Сами современники нередко сомневались: «Станут ли соблюдать клятву такие люди, которые хоть и давали ее, но не боялись ни молний небесных, ни срама людского?»196. Побоятся ли такие люди нарушить клятву, хоть бы за минуту перед тем они за нарушение своей клятвы накликали на себя «самые великие и ужасные беды», какие нередко призывали на себя клянущиеся для возбуждения доверия в другом?197

Уважение к чужой собственности и в особенности к общественному достоянию весьма мало развито было в среде византийцев изучаемого времени. Обогащение за счет казны – это почти никто не считал делом, заслуживающим осуждения. Историки того времени нередко указывают на такое общественное зло, как явление самое обыкновенное. «Люди, жадные до денег, обкрадывали казну», как скоро представлялся к тому случай, и делались «народными грабителями». Правители, в руках которых сосредоточивалось распоряжение государственной казной, не только не заботились об экономии, «но придумывали новые государственные расходы, чтобы через это их собственной мешок, вчера пустой и тощий, сегодня наполнить и битком набить»198. Сборщики денег, заведовавшие взиманием податей, являлись первыми казнокрадами. Они доставляли в Царскую казну самую малую часть сбора и как бы какие остатки, а большую часть присваивали себе. По ироническому замечанию Никиты Хониата: «Добрый и верный раб у царя из муки, хотя бы и золотой, сперва замешивает хлебы себе, а потом делится с товарищем и только остаток шел в казну»199. Сборщики податей, при раскладке их, брали взятки и через то наживали себе «огромные богатства»200. Это было расхищение чужой собственности, расхищение, прикрытое внешними формами благоприличия. Но встречались в Византийской империи того времени проявления хищнических аппетитов и не в таких еще формах. Хищники чужого достояния никогда не думали скрывать своего бесчестного дела, они смотрели на свое дело как на некоторого рода призвание.

В Византийской империи образовался значительный класс пролетариата, который не пропускал ни одного общественного беспорядка, чтобы под шумок не разорить сколько возможно большее число своих сограждан. Эти паразиты общества в особенности гнездились в двух великих городах империи – Константинополе и Фессалониках. Никита Хониат, характеризуя эти подонки общества, поскольку он их наблюдал в Византии, говорит: «Во всех городах (империи) толпа бывает безрассудна и чрезвычайно необуздана в своих стремлениях, но в Константинополе больше, чем где-нибудь эта толпа склонна к возмущениям, отличается дерзостью и любовью к кривым путям. Этот сброд людей ни сам для себя никогда не придумал и не сделал ничего хорошего, ни других не слушал, когда кто хотел ввести какую-нибудь общеполезную и благотворную меру». Никита приводит очень поучительный пример той противообщественной хищнической деятельности, какой они заявили себя во время политических смут в царствование малолетнего императора Алексея II. «Чернь взбунтовалась (без каких-либо достаточных причин) и бросилась грабить и разрушать прекраснейшие дома, а в том числе был и дом городского эпарха: сам он только бегством спас свою жизнь, а все имение его было разграблено. Мятежники даже не пощадили публичных документов, в которых изложены были права граждан и которые в обществе были полезны для многих, между тем как прибыль от присвоения их была ничтожна и не простиралась даже настолько, чтобы пьяная чернь могла за них напиться»201.

Подобным же грабежом, соединенным при том же с кровопролитием, пролетариат ознаменовывает себя в Фессалонике, в малолетство императора Иоанна Палеолога в XIV в. Григора, передавая сведения о событии, говорит: как будто страшная буря пронеслась по городу, возмущение охватило город; жители домов выброшены за дверь, а с богатыми лицами толпа обращалась хуже, чем внешние враги. Богатства, находимые в домах, необузданная толпа расхищала, точно разбойники, а если открывала кого из самих богачей, то варварски их умерщвляла, – кровь сограждан обагряла улицы202. По этому ли или по другому подобному случаю известный Григорий Палама говорил горячую проповедь в Фессалонике, проповедь, в которой он яркими чертами описывает неистовство и бесчеловечие дерзкой и безрассудной черни. «Кто и кто бегает по сему городу, – говорил оратор, – разбивает дома, расхищает имущество и с бешенством за нос водит хозяев и кричит на них безжалостно и бесчеловечно? Какая обширность бедствия? Город сам против себя воюет, своими ногами швыряется, своими руками подкапывается, своими криками оглашается после того, как лучшие граждане его пали, а чернорабочие и пошляки стали начальниками»203.

Немного было у византийцев и тех качеств, которыми условливается крепость государственных порядков и благоденствие государства. Византийцы не могут похвалиться ни преданностью верховной власти, ни самоотвержением. Истинно преданными своему государю византийцы были не часто. Один из византийских императоров, характеризуя верноподданнические чувства своего народа, говорил: «Верность большей части подданных окоченела на маске (т. е. была фальшива и лицемерна), и притом, только пока царь благоденствует, а как скоро он унижен, подданные непременно становятся дерзки и нападают». По представлению этого императора, царь Византии «окружен лишь кознями»204.Чуть народ недоволен императором, он не переносит своего недовольства терпеливо; нет, он сейчас-же начинает так сильно порицать царя, как решительно накануне восхвалял его. «Неуважение в властям народ (разумеется здесь преимущественно низший класс) удерживает за собой, как врожденное ему зло; ибо кого сегодня превозносят, как законнаго властителя, того на другой день поносят, как злодея»205. Склонность к революциям, как известно, составляла характеристическую черту Византийцев. Хоть преувеличенно, но очень выразительно говорит по этому поводу Никита: „Греки каждую минуту готовы возвести на престол новаго царя, и при самом возведении обдумывать уже, каким-бы образом его низвергнуть,-и справедливо, замечает историк, они слывут народом матереубийственным, чадами проклятия, сынами беззакония206. Если возникало междоусобие в государстве, что встречалось нередко, то политическия страсти достигали высшаго напряжения, при чем приверженцы партий забывали о близком родстве, если оно было, и о священных своих обязанностях, если адептами партий были духовныя лица. Так в одно из междоусобий, описанных Григорой, вот что произошло: «восстали друг против друга: дети против родителей, родители против детей, братья против братьев, соседи на соседей и-что еще важнее-епископы и пресвитеры против епископов и пресвитеров и монахи против монахов"207. А в результате этого и подобных явлений было то, что «частые революции развратили нравственность народа, у большинства подданных подавлена была привязанность к родине и готовность деятельно служить благу соотечественников»208.

От нравственного положения византийского общества перейдем к религиозному. Религиозность составляла одну из выдающихся черт жизни византийцев. Но нельзя сказать, чтобы в религиозных отношениях византийского народа все заслуживало одобрения и служило к назиданию. Благочестие византийцев не исключало существования в среде их таких явлений, которые должны были сильно оскорблять глубоко религиозное чувство. Власть церковная часто вынуждена была бороться с непорядками, прокравшимися в самое совершение богослужения. Так, в Константинопольском синоде XII в. постановлены были «определения против тех архиереев, которые, совершая богослужение во дни памяти усопших благородных и великих людей, позволяли себе говорить похвальные молитвы в стихах»209. Примечательно, что таких архиереев оказалось много. Подобного же свойства непорядки найдены были и среди чтецов. Некоторые «чтецы в те же дни памяти выполняли музыкальные и органные мелодии и обращали похоронную песнь в свадебную»210. Еще более непристойные действия позволяли себе некоторые клирики, превращая церковь во что-то вроде театра. По словам Вальсамона, в его время иные «из клириков в некоторые праздники надевали на себя разные личины (маски), а иногда, вооружившись мечами, в воинских одеждах выходили на середину церкви»211. Некоторые священники позволяли себе неблагоговейное обращение со святой Евхаристией. Так, один священник по какойто причине – небрежности или еще чему – оставлял Дары непотребленными, причем он допускал странные поступки: хлебы предложения валялись в алтаре, где случится, а к чаше с вином он или подзывал мальчика и поил его, или же оставлял ее безо всякого употребления212. Другой священник в минуту сильного гнева в  самом алтаре прибил служку, но так неосторожно, что при этом пролил Св. Дары на землю213. Случалось, священники относились к таинствам и храму с таким неблагоговением, что, по-видимому, для них не было ничего святого. Вот что знаем из одного документа о  каком-то священнике XIV в. Однажды, когда этот священник начал службу (литургию), в церковь вошла собака; ее стали выгонять, но священник сказал: «Оставьте ее, она услыхала «приидите» и вошла». В другой раз тому же священнику пришлось в храме освящать воду, для этой цели приготовлено было большое корыто (σκάφη); увидя, что корыто было велико, священник, окончив водосвятие, сказал: «Вот теперь посадите сюда и свинью». Еще в другой раз при встрече со священником, с которым он был дурных отношениях, сказал: «Тебя хиротонисала не благодать Св. Духа, а благодать (!) дьявола" 214. Недостаток уважения к святости храма проявляется иногда у византийского духовенства в фактах очень крупных. Бесчинством в храмах заявляли себя не отдельные клирики, но и многие духовные лица, не исключая архиереев. Вот один из очень видных случаев, записанных историками. В царствование Андроника Старшего так называемые арсениты, получив силу и влияние, заняли митрополичьи и другие высшие места, а для посрамления своих противников из архиереев и других клириков устроили следующее. Арсениты «собрали их, как овец, в великий Влахернский храм» в Константинополе. Что же последовало дальше? Нечто невероятное. «У кого найдется, – говорит Григора, – такое жестокое и такое каменное сердце, чтобы рассказать о той наглости, какую они (арсениты) обнаружили в отношении к несчастным епископам и другим священным лицам? После ругательств председатели приказали прислужникам снимать с голов повинных лиц покрывала и бросать их на землю с троекратным провозглашением: ανάξιος – у других же снимать другие одежды и, заворачивая им подолы на голову, возглашать то же, а потом толчками, пинками и пощечинами, как каких-нибудь убийц, выгонять из храма" 215. И все это безобразие совершалось в храме и самими же архиереями и их приспешниками!

В религиозном состоянии византийского общества рассматриваемого времени можно находить много своеобразного, странного и суеверного. В византийцах мы видим людей, у которых чистые и светлые религиозные идеи были в смешении с представлениями, не согласными с этими идеями. Религиозное самосознание византийцев стояло на не высокой ступени развития. Прежде всего отметим неудержимое стремление их так или иначе дознаваться, что каждого из них ожидает в близком или отдаленном будущем. Суетное любопытство заменяло у них христианскую преданность воле Провидения. Византийцы любили гадать. Гадали они на всем. Первое место при этом гаданьи занимали у них предметы наиболее священные. Они любили гадать на Евангелии, и гаданье это было очень распространено. Гаданья на Евангелии не чуждались сами епископы. Вот, например, как происходило гаданье епископов касательно судьбы, ожидающей новопоставляемого патриарха Константинопольского. Когда на голову посвящаемого возлагается раскрытое Евангелие, то смотрели, какими словами начинаются те страницы, на которых раскрыто Евангелие, и по этим словам заключали о будущем. Так, когда при посвящении в патриархи Афанасия (конец XIII в.) митрополит Никомедийский возложил на него Евангелие, то оказалось, что разверстые страницы начинались словами: «Дьяволу и ангелам его». Один из посвящающих архиереев, митрополит Никейский, первый увидел эти слова, но нашел неловким, чтобы о них узнали и другие, поэтому он взял Евангелие в свои руки, ловко смешал страницы и открыл книгу в другом месте, где читалось: «И птицы небесные привитают в нем» (притча о семени горчичном). По суждению лиц, узнавших о тех словах, которые сначала открылись при посвящении Афанасия, его ожидали вечные муки. Во время посвящения другого патриарха, Арсения (в середине XIII в.), при подобном же случае открылись слова: «скрежет зубов». Ясно, что по этим словам Арсения, как и Афанасия, в будущем ожидали адские мучения. Но такого толкования указанным словам дать не хотели, так как Арсений был очень благочестивый человек, поэтому относили их к тем несчастьям, которые ожидали его в патриаршестве216.

Иногда гадание лишь происходило при помощи Евангелия, но совершалось на другой священной книге – Псалтыри. Раз это гаданье происходило так: какой-то священник привязал Евангелие к дереву, так что оно свободно вращалось, затем гадал на Псалтыри, давал ответ на те или другие вопросы, читая, вероятно, то, что открывалось случайно217. Иногда гаданье совершалось через записочки, полагаемые на св. Престол. Так делал император Алексей I Комнин. Однажды, во время военной экспедиции, он был в большом затруднении: как ему поступить, так или иначе? Для решения вопроса он сделал следующее: взял два лоскутка бумаги, на одном написал, что следует поступить так, а на другом, что следует поступить иначе. Обе записочки вечером отнес в храм, положил на Престол. Ночь Алексей проводит в молитве. Наутро священник, по приказанию царя, отправляется в церковь, берет первую попавшуюся записочку. Таким образом и решается затруднительный вопрос218.

Из других родов гаданий на предметах не священных особенно видное место занимало гаданье на зернах. Гаданье это было очень распространено. По словам Вальсамона, многие из монахов и даже членов синода (?) хаживали к женщинам, которые по ячменным зернам возвещали будущее другим219. Такого рода гаданьем занимались лица, слывшие благочестивыми. Ворожеями на зернах были старухи-женщины, славившиеся добродетелью и святостью, сопровождавшие свои нашептывания пением псалмов; этим же делом занимались и монахи, благообразные, «с красивыми волосами и бородами», носившие власяницы и вретища, заявлявшие, что они предсказывают будущее по ангельскому откровению220. Существовал целый ряд женщин, называвшихся: κρίτριαι, которые имели своей профессией предсказание будущего. Они почитали свое дело делом благочестивым. Эти ворожеи «сидели у церквей и у св. икон и объявляли, что от них можно узнать будущее, как будто имели они дух Пифона»221. Иногда гаданье производилось в определенное время года и совершалось публично. Разумеем гаданье, совершавшееся в Византии в ночь «под Иван-Купалу». Ворожба на этот раз происходила так: «Вечером 23 июня собирались на морских берегах и в некоторых домах мужчины и женщины и какую-нибудь перворожденную девицу выбирали своей царицей. Затем после пиршества и неистовых плясок, после пения и криков наливали в медный сосуд с узким горлом морскую воду и клали туда некоторые вещи, принадлежащие каждому из гадальщиков». Затем они спрашивали ее: с кем будет то-то или то-то, упоминая при этом какое-либо радостное или печальное событие. Затем девица, вынув из вложенных в сосуд вещей какую-нибудь наудачу попавшуюся, показывала. Тот, кому принадлежала вещь, оставался в уверенности, что с ним в самом деле случится что-либо счастливое или несчастное. В это же время происходило и другого рода гаданье. Оно состояло в следующем: «Всю ночь жгли груды сена, скакали через них и ворожили, гадая о счастье или несчастье»222.

Кроме перечисленных способов гадания, носивших в том или другом отношении религиозный оттенок, в Византии было бесчисленное множество гадателей, считавших себя волхвами и магами в строгом смысле этих слов. Для того, чтобы снискать себе доверие в обществе, они обставляли себя предметами, поражавшими воображение. Так, один из таких магов имел у себя изображение черепахи, вмещавшей в себе человеческую фигуру, у которой обе ноги были в кандалах, а грудь насквозь пронзена гвоздем223.

Суеверия, как какие-то тенета, со всех сторон окружали византийца того времени – будет ли то высокопоставленное лицо или простолюдин – и делали его жизнь тревожной и жалкой. В религии он не умел черпать бодрости и утешения, а знаний, которые бы делали его хоть сколько-нибудь уверенным в себе, у него не было. Все непонятные явления заставляли его трепетать, жизнь становилась какой-то тяготой. В Византийской империи почти относительно каждого значительного лица ходили темные, неясные предсказания; конечно, эти предсказания наполовину, а может быть и больше, были тревожного характера. Приходилось жить не только остерегаясь действительных опасностей, но и воображаемых. Не верить подобного рода предсказаниям было нельзя. Даже умные люди, вроде Никифора Григоры, вот как рассуждали на этот счет: «Может быть, кто-нибудь недоумевает, – рассуждает он, – откуда берутся и как появляются оракулы, которые ходят между людьми. Все историки и писатели замечают только, что в то или другое время ходил оракул в народе и впоследствии оправдался тем или другим событием. А кому обязан своим происхождением каждый из этих оракулов, этого решительно никто не может сказать и объяснить, если только не хочет солгать. По мнению некоторых, какие-то служебные силы, одни добрые, другие, напротив, злые, обтекают воздух и землю, присматриваясь к тому, что происходит здесь и, получив свыше знание о будущих событиях, передают его людям то в сновидениях, то при пособии звезд, то с какого-нибудь Дельфийского треножника, а иногда, чтобы не распространяться много, посредством голоса, сначала неопределенно раздающегося в воздухе, а потом раздельно в ушах каждого; этот-то голос древние и называли божественным. Часто случалось также, что на скалах или стенах находили письмена без всякого указания на того, кто их написал». Григора нимало не сомневается, что оракулы эти истинны и что от них даже проистекает польза. Но он в то же время не может не сказать, что «для людей малодушных ожидание грядущих бедствий становится сущим наказанием»224. А так как людей слабохарактерных больше, чем мужественных, то понятно, скольким лицам эти вздорные оракулы отравили счастье жизни. Во всех более замечательных явлениях мира физического византийцы старались находить указание на что-то неведомое, темное, на что-то такое, что должно было непременно случиться. Каких взглядов держались византийцы на затмение солнца, с этим можно познакомиться на основании того же Григоры, человека, повторяем, весьма неглупого. В 1267 г. произошло затмение солнца в Константинополе. Оно было такое глубокое, что показались звезды. По рассуждению Григоры, затмение это было неспроста: «Оно указывало на величайшие и тягчайшие бедствия. В самом деле, – констатирует историк, – начались страдания народа и возрастали непрерывно, хотя и мало-помалу». Затем византийский ученый прибавляет: «А что такие знамения небесных светил предуказывают на земные страдания, этого, я думаю, не станет опровергать никто, разве кто любит попусту спорить»225. Для удостоверения в справедливости его слов, Григора раскрывает свои космологические представления, но их излагать мы, разумеется, не станем. Византийцы подчас пугались воображаемых явлений и поражались их необычайностью. Однажды император Андроник Старший услышал в полночь во дворце ржание лошади и вообразил себе, что ржала та самая лошадь, которая была нарисована на одной дворцовой стене. Он очень обеспокоился, что значило бы такое явление? Для разрешения вопроса он приглашает ученого друга своего, великого логофета  Метохита, и начинает с ним расследовать загадочный феномен по его значению. Эту замечательную конференцию в следующих выразительных чертах описывает Григора: «Великий логофет пришел к царю, но о чем они рассуждали наедине, никто не мог узнать; только по некоторым признакам после могли мы заключать, что они рассмотрели сначала какие-то гадательные книги, в которых неизвестные авторы темно и загадочно говорят о будущем, и потом сделали астрологические выкладки, посредством которых люди узнают течение звезд и догадываются о своем будущем, и из них вывели такое заключение, что надобно ожидать нашествия неприятеля, смут в государстве и опасности для царской власти»226.  Вот сколько следствий суеверная мысль византийца вывела из фантастического факта – ржания нарисованной лошади.

Так как суеверному византийцу часто представлялось, что его со всех сторон ожидают беды, непредвиденные, разнообразные и ужасные, то он старался наперед застраховать себя от подобных напастей, но искал себе помощи не в преданности воле Божией и молитве, а в различных талисманах, которые особые специалисты изготовляли в большом обилии для желающих наверняка предотвратить грядущие напасти. Делатели талисманов, по словам Вальсамона, дают обманываемым ими пациентам какие-то плетенья из шелковых ниток или мешочки, внутри которых иногда находились записочки, а иногда какая-нибудь пустячная вещь; эти специалисты уверяли, что получающие талисманы, если станут непрестанно носить их на шее, то будут предохранены от всякого зла. «Если бы я имел время, – замечает этот канонист-патриарх конца XII в., – рассказать, сколько я видел таких случаев в синоде, на суде, то составил бы о них большую повесть». Такими талисманами не пренебрегали даже лица духовные, а тем более простонародье. Так, например, оказалось, что один игумен монастыря носил за пазухой сорочку новорожденного младенца и говорил, что она дана ему одной женщиной для отвращения и заграждения уст тем, которые покусились бы говорить против него227.

В жизни простого народа играли важную роль в качестве специалистов по части доставки талисманов вожаки медведиц и других потешных животных. Канонист Зонара так говорит об этом предмете: к вышеуказанным животным «привешивают сосуды с жидкостями и выстригают с животных волосы; то и другое дается женщинам, как предохранительные талисманы, обладающие силой помогать в болезнях или предохранять от завистливых глаз. Женщины принимают это как что-то необходимое и просят, чтобы детей их посадили на спину зверя, как будто и этим от детей их будут отвращены бедствия»228. В тяжких, опасных болезнях не только простой народ, но и лица царского рода не брезговали лечением посредством разного рода волшебных действий «даже в том случае, когда подобного рода знахарей можно было заподозрить в чисто языческих наклонностях». Вот рассказ о лечении Зои, жены принца Алексея, сына императора Иоанна Комнина. Зоя тяжко захворала, врачи поставлены были в затруднение перед сложностью болезни и пришли в отчаяние. Казалось, что оставалось больной искать утешения лишь в религии. Но она обращается за помощью к каким-то шарлатанам, которые взялись ее вылечить, убедив ее, что больна она вследствие колдовства. И вот началось лечение: непризнанные врачеватели «тайно разбросали по углам восковых идолов и совершили множество других странных вещей, в поругание Бога и в напасть многим людям», которым пришлось отвечать перед церковным судом за допущение подобного суеверия229.

Так много было недостатков в религиозном состоянии византийцев. Но было бы несправедливо, указав темные стороны в религиозной жизни этих людей, не указать и светлых явлений той все жизни. Византийцы, при всех недостатках, были глубоко и искренно преданы православию, эту преданность можно назвать образцовой. Нельзя не замечать даже того явления, что чем больше слабело государство как политический организм, тем сильнее возрастала в византийцах привязанность к вере отцов. Историк Григора, нимало не склонный восхвалять достоинства своих сограждан, однако же, дает следующий замечательный отзыв о приверженности Греков к православной вере: «Народ (греческий) так тверд и крепок в вере, что скорее железо изменится в своих свойствах, чем он допустит незначительное отступление от отеческих догматов»230. За одно это достоинство византийцев можно простить им множество недостатков, внедрившихся в их быт и жизнь. Но греки имели и другие почтенные качества, характеризовавшие их религиозное состояние. За веру они готовы были вынести страдания и смерть231. Византийцы никогда не забывали возблагодарить Бога за оказанную милость; примеров – без числа; но они же терпеливо покорялись воле Божией в тяжких народных бедствиях (например, во время латинского владычества в Константинополе). Лучшие люди в тяжких обстоятельствах своей личной жизни искали помощи и заступничества в религии и получали отсюда помощь, которую напрасно надеялись иметь от людей232. Одной из достохвальных черт в византийцах того времени нужно признать их преданность и подчинение авторитету лиц иерархических. Расскажем коротко один случай в подобном роде. Патриарх Византийский Афанасий по строптивости характера вынужден был оставить патриаршую кафедру (в конце XIII в.) Но этот иерарх не захотел примириться со своей долей. В отмщение обществу, недовольному им – Афанасием, этот последний пишет отлучение на народ византийский и грамоту тайно скрывает где-то на вершине стен Св. Софии, в какой-то трещине. Само по себе подобное прещение, как канонически неправильное и несправедливое, не имело значения. Но оно тем не менее произвело великий переполох в обществе, когда случайно открыли грамоту Афанасия в трещине стены. Народ и  император глубоко заинтересованы были вопросом: не стали ли они в самом деле отлученными от Церкви? Нужно было успокоение со стороны самого Афанасия, чтобы народ избавился от нестерпимой для него тревоги233. Нужно ли еще добавлять, что греки благоговейно чтили все уставы Церкви – праздники, посты и т. д. Краткая молитва «Господи, помилуй» сопровождала каждое полезное дело, над которым трудился хозяйственный поселянин234.

Несмотря на то, что византийцам присущ был дух церковности, если беспристрастно станем оценивать, чего больше было в религиозно-нравственной жизни византийцев – хорошего или худого, то, к сожалению, должны будем сознаться, что от стечения различных причин очень много зла накопилось в греческом христианском народе изучаемых нами веков. Более наблюдательные из греков, когда им приходилось высказывать свое суждение о нравственно-религиозном положении родного общества, сурово и скептически отзывались относительно этого положения. Какой-то анонимный греческий писатель, принадлежащий изображаемой эпохе, в написанном им сочинении под заглавием «Каковы причины постигших нас бедствий», представляет печальную картину жизни греков. Он говорит: «Большая часть из нас не знает, что значит быть христианином, а если и знают, не спешат жить сообразно с этим; священники наши поставляются за деньги; они, как и прочий народ, еще до брака вступают в связи с их будущими женами; за подарок духовные отцы прощают грехи и допускают до причастия; монахи, хвалящиеся девственностью, без стыда живут вместе с монахинями235; мы не отмщеваем за оскорбление имени Божия, за которое должны бы положить душу; имя врага креста (дьявола) не сходит у нас с языка: им мы обзываем друг друга; мы анафематствуем и проклинаем каждый день и самих себя, и других; не испытывая страха, даем какую угодно клятву и ежечасно нарушаем ее; мы оскорбляем, как не делают того и нечестивцы, православную веру, закон, святое; за деньги мы отдаем своих малолетних дочерей на растление; гадаем на иконах, по встречам людей, по крику птиц, по карканью ворон; празднуем календы, носим мартовские амулеты, вопрошаем о будущем, прыгаем через зажженный костер (языческий обычай); носим талисманы на шее и ворожим на зернах. Добродетель все больше и больше исчезает, а грех все усиливается. Наши власти несправедливы, чиновники корыстолюбивы, судьи подкупны, все безнравственны, девы хуже блудниц, священники невоздержны»236. Не лучше рисуются нравы византийцев и у других более авторитетных лиц. В пастырском увещании, с которым, по-видимому, патриарх обращается к жителям Константинополя в начале XIV века, помещен очень длинный список пороков и грехов, которыми были заражены обличаемые237. Историк Григора, со своей стороны, не находил слов, чтобы выразить ту степень падения, какой достигли соотечественники. «С течением времени, – скорбит он, – исчезли добрые обычаи, которые словно погрузились на дно морское; и вот души всего христианского мира блуждают точно по какой-нибудь непроходимой и безводной пустыне. Бессовестность дошла до того, что за один обол дают страшнейшие клятвы, которые даже не посмеет передать перо писателя. Люди впали в бессмысленное состояние, и не стало человека, который мог бы сам решить, что полезно и какими признаками отличается благочестие от нечестия». Историк спрашивает: «Кого это не поставит в недоумение? Какой души не потрясет, хотя бы она была тверда, как железо" 238? Для лиц, на которых в особенности лежали духовные попечения о византийцах, уже казалось, что общество перестало бояться Бога и стыдиться людей» (μήτε θεόν φοβούμενοι, μήτε ανθρώπους άισχυνόμενοι)239.

Отношение государственной власти к церкви

Отношения, в какия становились Византийские императоры к церкви, на языке западных писателей обыкновенно называются цезаропапством. Это значит, что указанные писатели находят в положении Византийско-восточной церкви самые ненормальные отношения между государством и Церковью, при которых императоры выражают себя как полновластные главы и владыки Церкви, при которых – иначе сказать – они являются вместе царями и первосвященниками. Представления эти о византийских отношениях государства и Церкви частью несправедливы, частью справедливы. Они несправедливы, когда хотят видеть в подобных отношениях какую-то систему, будто бы принятую и утвердившуюся, как закон, в Византийской империи; но они справедливы, если с этими представлениями соединяется лишь мысль о том, что в Византии нормальные отношения государства к Церкви весьма часто переходили в ненормальные, что здесь императоры в религиозных делах брали на себя более, чем сколько того требовали благо Церкви и польза ее, и что забывалось истинное понятие об императоре как члене Церкви, подчиненном голосу пастырей в вопросах религии. В самом деле, в рассматриваемый нами период Восточной церкви от начала крестовых походов до окончательного падения Константинополя, мы встречаемся с такими государями, которые смотрели на себя как на верховных распорядителей в делах Церкви, ставили себя выше ее иерархов.

Подобные неправильные, спутанные понятия об отношении высшей светской власти к Церкви с замечательным самообольщением выражает император Исаак Ангел, когда говорит: «Царям все позволительно делать, потому что на земле нет никакого различия во власти между Богом и царем; царям все позволительно делать, и можно нераздельно употреблять Божие наряду со своим, так как самое царское достоинство они получили от Бога и между Богом и ними нет расстояния»240.

При другом случае в одной из своих новелл тот же Исаак прямо именует себя έπιστημονάρχης’οм Церкви, т е. опытнейшим правителем Церкви, причем он приписывает себе власть исправлять то, что совершается в Церкви вопреки каноническим постановлениям241. Некоторые византийские императоры в своем царском титуле употребляли выражение «святой», которое обыкновенно прилагали к себе патриархи, и весьма недовольны были, если кто-либо в титуловании их опускал этот термин; право на такое титулование себя императоры основали на том, что они лица, миропомазанные царским помазанием242. К чему же приводило то воззрение императоров на самих себя, на которое мы указываем? А вот к чему. По словам Никиты Хониата, для «большей части византийских царей решительно невыносимо только повелевать государством, ходить в золоте, пользоваться общественным достоянием как своим. Они почитают для себя крайней обидой, если их не считают мудрецами, богомудрыми, подобно Соломону, богодухновенными руководителями, вернейшим правилом из правил, одним словом, – непогрешимыми судьями дел Божеских и человеческих»243.

Лица, приближенные к императорам и непосредственно зависимые от них, из лести или суетных расчетов нередко старались поддерживать в византийских императорах указанное самомнение; при столкновении церковной власти с государственной различные сановники и судии брали сторону гражданской власти в ущерб для авторитета церковного, ссылаясь на то, что власть царская стоит превыше всего. Если какой-нибудь византийский император по своему произволу издавал какую-либо новеллу, оказывающуюся в противоречии с древними, принимаемыми Церковью правилами и узаконениями, то приспешники некоторых византийских императоров, находя делом неважным, что новелла не согласуется с церковным законодательством, отдавали предпочтение новелле перед всем остальным; они настаивали, что «новелла издается для всех, для всякого дела (и значит, церковное и гражданское общество одинаково должны исполнять их) и есть общее законоположение" 244. В Церкви издревле существовало правило, по которому священникам и диаконам воспрещалось принимать на себя мирские должности вроде сборщиков податей или каких-либо управителей. Но в изучаемое нами время некоторые из лиц, приближенных к византийским императорам, извращали смысл церковных определений по указанному вопросу и говорили: «Это имеет место тогда, когда кто-либо из священнослужителей будет выполнять мирскую службу без царского повеления, ибо если кто по царскому усмотрению примет на себя какую-либо мирскую службу, то это не будет воспрещено ему указанными правилами и он не подвергнется наказанию», и при этом те же лица прибавляли: «Царь не подлежит ни законам, ни правилам"(!)245. Подобного же рода чрезмерные ценители византийской царской власти нередко в те времена заявляли, что лица духовные, подлежащие суду, могут беспрепятственно вместо соборного суда обращаться за разбирательством своих дел к суду гражданскому, и мотивировали свое заявление тем, что власть царская выше власти церковной; они рассуждали так: «Царская власть может делать все; она может назначать гражданского судью, чтобы судить епископа или другое посвященное лицо, привлекаемое к суду; эта же власть, по законному усмотрению, церковный суд может заменять светским»246.

Если лица светские, имевшие свои побуждения поддерживать самообольщение византийских императоров по вопросу об отношении их к Церкви, нередко выражали мысли, неблагоприятные для свободы и самостоятельности церковного авторитета, то это явление более или менее понятно. Но, к нашему удивлению, от мирян в этом случае не отстают и лица иерархического чина. Отдельные иерархические лица со своей стороны, случалось, не только не шли против вышеуказанных преувеличенных воззрений государей относительно широты их власти, но даже поддерживали их своим авторитетным голосом. Здесь мы должны привести прежде всего весьма замечательные в данном случае мнения известного греческого канониста XII в., патриарха Антиохийского Вальсамона. Вальсамон говорит: «Императоры и патриархи должны быть уважаемы как учителя (Церкви) ради их достоинства, которое они получили через помазание миром. Отсюда-то происходит власть правоверных императоров наставлять христианский народ и, подобно иереям, приносить Богу курение. В этом их слава, что, подобно солнцу, блеском своего православия они просвещают мир с одного его конца до другого. Мощь и деятельность императора касаются тела и души (человека), тогда как мощь и деятельнось патриарха касаются только одной души (έις μόνην ψυχικήν λυσιτέλειαν). Император и патриархи подобны молотильщикам на гумне: они как бы лопатой отделяют мякину от настоящей пшеницы, или подобны крепким осям колесницы, или корабельным мачтам и парусам; частью через императорское благопопечение, частью через духовную власть они спасают мир»247. При другом случае тот же Вальсамон перечисляет некоторые церковные функции, которые, по его мнению, принадлежат власти императорской; эти функции очень ясно роднят, по суждению греческого патриарха, авторитет царский с авторитетом иерархическим. «Православные императоры, – говорит Вальсамон, – невозбранно, когда захотят, входят во Св. алтарь, и ходят, и делают знамения креста с трикирием, как и архиереи. Они предлагают народу и катехизическое поучение, что предоставлено одним местным архиереям». Вообще Вальсамон пишет: «Как царствующий император есть помазанник Господень по причине помазания на царство, а Христос и Бог наш есть между прочим и архиерей, то благословно и император украшается архиерейскими дарованиями»248. Вальсамон любит останавливаться на разъяснении мысли, почему императору принадлежат права, усвояемые обыкновенно епископу. Так, по одному поводу Вальсамон царское миропомазание уравнивает с хиротонией епископской и находит, что и последствия этих актов одни и те же в известном отношении. Он приводит слова Константинопольского патриарха X в. Полиевкта, который говорил, что как помазание в крещении изглаждает соделанные прежде того грехи, каковы бы и сколько бы их ни было, так и помазание на царство изглаждает даже убийство, совершенное помазующимся до помазания. А от себя Вальсамон рассуждает: «Как цари называются и суть помазанники Господни, таковы же суть и именуются и архиереи. Вместо же елея, по древнему правилу возливаемого на царей, для архиереев служит иго Евангелия и призывание Св. Духа. Хиротония архиереев и помазание царей изглаждают содеянные прежде хиротонии и царского помазания грехи, каковы бы они ни были»249.

В том же роде, как и Вальсамон, судит о власти и значении государей в Византийской церкви и другой представитель церковного авторитета – Димитрий Хоматин, архиепископ Болгарский (XIII в.)250. Он пишет: «Император, который есть и называется всеобщим верховным правителем Церквей, стоит выше определений соборов; этим определениям он доставляет надлежащую силу. Он есть мерило в отношении к церковной иерархии, законодатель для жизни и поведения священников, его ведению подлежат споры епископов и клириков и право замещения вакантных кафедр. Епископов он может делать митрополитами, а епископские кафедры – митрополичьими кафедрами. Одним словом, за единственным исключением, – говорит Димитрий Хоматин, – совершать богослужение (ι’ερουργεϊν), императору предоставлены все остальные епископские привилегии (τά λοιπά άρχιερατικά προνόμια), на основании каковых его церковные распоряжения получают канонический авторитет. Как древние римские императоры подписывались: Pontifex Maximus, таковым же должно считать и теперешних императоров, как помазанников Господних, ради царского помазания. Подобно тому, как Спаситель, будучи Помазанником, есть и чтится как Первосвященник, так и император, как Помазанник, украшается благодатью первосвященства» (άρχιερατικοίς κατακοσμεΐται χαρίσμασιν ) 251. В воззрении на власть императорскую в Церкви с Димитрием Хоматином согласен и писатель церковный Макарий Анкирский (XIV в.) 252. Этот писатель, ссылаясь на авторитет Григория Нисского, Григория Богослова, IV и VI Вселенских соборов, старается доказать, что император, будучи помазанником Божиим, освящаясь через помазание миром, «становится архиереем, иереем и учителем веры" 253. При таких воззрениях на чрезмерно важное религиозное значение императора в делах церковных – воззрениях, какие встречались не только среди более просвещенных мирян, но и среди представителей тогдашней Церкви, нет ничего удивительного в том, если пренебрежение законов Церкви со стороны императоров и вмешательство их в дела веры представляли явления нередкие. Императоры поднимают догматические вопросы, императоры деятельно участвуют в богословских спорах, императоры склоняют в этих случаях решения церковные в пользу своих мнений и проч. Но особенными злоупотреблениями сопровождалась присвоенная императорами власть по своему желанию и расчетам назначать патриархов. Желая быть неограниченными распорядителями в Церкви, они нарочно избирали в патриархи столицы таких лиц, которые были бы безгласны и послушны. Георгий Ακрοполит прямо заявляет, что «обладающие верховной властью при избирании патриархов соображаются с своими распоряжениями к известным лицам, чтобы не иметь в этих людях противников своим желаниям" 254. При другом случае, как бы разъясняя эту мысль, Акрополит пишет: «Цари (византийские) вообще хотят, чтобы патриархами были люди смиренные, недалекие по уму, которые легко бы уступали их желаниям, как законодательным постановлениям. А это чаще, – разъясняет историк, – случается с людьми необразованными: будучи невеждами во слове, они не способы на смелое слово и преклоняются перед императорскими распоряжениями»255. Историк Никифор Григора почти теми же словами говорит о своекорыстных намерениях императоров, какими они руководились в выборе патриархов. Он пишет: «Цари на такие высокие места (патриаршие) выбирают людей (простых, необразованных), чтобы они беспрекословно повиновались их приказаниям, как рабы, и чтобы не оказывали им никакого противодействия»256. Византийские историки и писатели настолько свыклись с такими и подобными фактами в истории византийского государства, что перестали видеть у этом что-либо ненормальное, несообразное с правилами. Так, Георгий Акрополит нисколько не удивляется тому, что император Феодор Ватац умышленно выбирает в патриархи лицо необразованное, хотя имел возможность поставить на этот высокий пост человека, достойного по своим умственным дарованиям257. Иоанн Киннам находит самым обыкновенным делом, что один из описанных им императоров давал сообразное со своими личными желаниями направление в решении некоторых богословских вопросов; этот историк был уверен, что «исследовать божественное имеют право лучшие из иереев да цари»258. Писатель и оратор XIII в. Никифор Хумн прославляет одного императора за самовольное низвержение им одного патриарха, уподобляя его за это Слову Божию (Λόγε Φεοΰ) и именуя его архиереем259.

[166] Никита Хониат. История царствования Алексея II Комнина, гл. 18.

[167] Говоря о византийском обществе, мы будем касаться и состояния духовенства, не видим основания выделять это сословие из ряда прочих сословий.

[168] Григора. Кн. IX, гл. 6.

[169] Вальсамон. Толков. на 62-е правило Трулльского собора. См. Правила с толкованиями, издание Общества люб. Дух. Просв., с 650. Это же издание будем цитировать и ниже, когда будем приводить свидетельства из канонистов Вальсамона и Зонары.

[170] Ibidem.

[171] Зонара. Толков. на 96-е правило Трул. собора. Правила с толкованиями. Стр. 753–4

[172] Скабаланович. О нравах византийского общества, с. 572

[173] Никита Хониат. Царствов. Алексея II Комнина, гл. 1

[174] Никита Хониат. Царствов. Андроника. Кн. II, гл. 2.

[175] Скабаланович, с. 571.

[176] Вальсамон. Толков, на 100-е прав. Трулл. собора. Правила с толков., 767.

[177] Например, Вальсамон. Толков, на 70-е пр. Василия Великого, с. 347.

[178] Cantacuseni. Historiae. Т. II. Lib. III, cap. 27, pp. 172–173. Edit. Bonn.

[179] Miklosich et Müller. Acta patriarchatus Constantinopolitani. Т. I, p. 185.

[180] Никита Хониат. Царствов. Исаака Ангела. Кн. I, гл. 10 (см. примечание Вольфа к этому месту: Migne. Т. 139, р. 757); Царствов. Алексея II, гл. 6

[181] В Acta patriarchatus Constantinopolitani нередко можно находить указание, что тот или другой священник дает обещание, что он перестанет шататься по питейным домам и пьянствовать. Т. I, 577; II, 31, 134, 141.

[182] Ibidem. Т. II, 76.

[183] Ibid Т. II, 51 Здесь в документе говорится, что один иеромонах за пьянство лишен священства, которое так же «не пристало ему, как золотая серьга рыл свиньи».

[184] Документальные известия об этом явлении берем из известного труда преосв. Порфирия: «История Афона», часть III, отделение I (Киев, 1877). Воспроизводил слова преосвящ. автора буквально, но, конечно, с большими сокращениями, так как автор рассказывает повесть очень подробно.

[185] История Афона Ч. III, отд. I, с 228–230.

[186] Ibid., с. 236–237.

[187] Ibid., с. 230–237.

[188] Ibid., с. 239–244, 248.

[189] Ibid., с. 246.

[190] Ibid., с. 246, 254. Последующая высокая жизнь афонитов и их подвиги за православие заставляют забыть печальную «скоромную драму», как называет все это дело преосв. Порфирий. В XIII веке афониты явили себя поборниками православия против униатских затей Михаила Палеолога и много пострадали за свою твердость в вере (греческий ученый Димитракопул нашел и напечатал повесть о страданиях афонитов из-за унии при Михаиле; документ этот не современен событию, но это отчасти оговаривает и сам издатель в примечании: Λημητρακοποΰλος Ιστορία τοϋσχισμάτος, σελ. 70–74. Λειψία. 1867. См. еще: Христ. Чт. 1869, т. II, 1025–1026, у проф. Троицкого). В XIV в. известный Григора, несмотря на несогласие с афонитами в спорных религиозных вопросах того времени (они были сторонниками так называемых паламитов, с которыми жарко спорил Григора) – отзывается с восхищением о нравственных достоинствах святогорцев; он говорит, что они сумели «на земле устроить жнзнь, подобную небесной и носили в душе «истинную философию». Gregorae. Hist. Byzantina. Lib. XIV, cap. 7. Т. II, 716–717.

[191] Cantacuseni Historiae. Т. Ill, pp. 8, 145; Т. II, 96–97; Т. I, 72.

[192] Ibid. Т. I, 72–73.

[193] Cantacuseni. Ibid. Т. II, 51, 67.

[194] Miklosich… Acta patriarchatus Constantinopolitani. Т. II, pp. 25–26. Если говоря об обществе византийском, мы передаем известия о действиях некоторых императоров, то смотрим на эти действия лишь как на образцы, повторение которых нередко встречалось, конечно, и среди общества.

[195] Григора. Византийск. история. Кн. VIII, гл. 6.

[196] Ibidem.

[197] Gregorae. Histor Byzant. Lib. XII, cap. 8, pag. 600.

[198] Никита Хониат. Царствов. Алексея… Кн. II, гл. 1.

[199] Никита Хониат. Царствов. Мануила. Кн. VII, гл. 2.

[200] Он же. Царствов. Иоанна Комнина, гл. 3.

[201] Он же. Царствов. Алексея II Комнина, гл. 2–3.

[202] Gregorae. Historia Byzant. Lib. XIII, cap. 10, Т. II, 675.

[203] Труды Киевской Духовной Академии, 1880, т. 1; Епископ Порфирий. Проведники в Греции, с. 669.

[204] Это слова Михаила Палеолога. См.: Пахимер. История о Мануиле… Кн. IV, гл. 1. Русск. пер.

[205] Никита Хониат. Царствов. Алексея… II, гл. 5.

[206] Он же. История… Том II, с. 418. Русск. пер.

[207] Византийская история, IX, 6.

[208] Никита Хониат. Царствов. Алексея, брата Исаака Ангела. Кн. II, гл. 5.

[209] Вальсамона толкован. на 115-е пр. собора Карфагенского. Правила с толкованиями, с. 1581.

[210] Ibid.

[211] Толков, на 62-е пр. Трулльск. собора. Правила с толков., 650.

[212] Miklosich… Acta patriarchatus Constantinop. Т. I, 540.

[213] Acta patr. Const. Т. II, p. 115.

[214] Acta. Ibid. Т. I, 41. В подобного же рода неблагочинных поступках изобличаем был и один протопоп. Ibid. Т. II, с. 52–53.

[215] Григора. Ук. соч. Кн. VI, гл. 2.

[216] Pachymeris. De Michaele et Andronico Palaeolog. Lib. II, cap. 15. Т. II, pp. 146–147, edit. Bonn.

[217] Толкование Вальсамона на 61-е пр. Трулльск. соб. Прав, с толкованиями, с 644.

[218] Anna Comnena. Alexias. Lib. XV. Migne. T 131, p. 1133.

[219] Толков. Вальсамона, см. вышецитированное место.

[220] Вальсамон Толк, на 72-е пр. Василия Великого. Правила с толкованиями, 351.

[221] Вальсамон. Толк, на 61-е пр. Трулл. собора. Правила с толкованиями, с. 644.

[222] Вальсамон. Толк, на 65-е пр. Трулльск. соб. Правила с толкованиями, с. 660–661.

[223] Никита Хониат. Царствов. Мануила… Кн IV, гл 6, с. 187. См. Подробности об этого рода гаданиях и соединенных с ними действиях у проф. Скабалановича Христ. Чт., 1886, т. I, с 580–581.

[224] Григора. Визант. ист., V, 7

[225] Там же. Кн. IV, гл. 8.

[226] Там же. Кн. VIII, гл. 5.

[227] Толк. Вальсамона на 61-е пр. Трулльск. собора. Правила с толков., с. 643–644

[228] Толк. Зонары на 61-е пр. Трулльск. собора. Ibid., с. 641

[229] Толк. Вальсамона на 83-е пр. Василия Великого. Правила с толков, с. 376

[230] Григора Визант история Кн. X, гл. 8, стр. 512.

[231] Измена веры встречалась редко. Она совершалась не вследствие предпочтения чужой веры своей вере, а ради выгод и политических расчетов. Так было с племянником императора Иоанна Комнина, по имени тоже Иоанн. Никита Хониат Царствов. Иоанна, гл. 10.

[232] Разумеем, например, рассказ Зонары о патриархе Иоанне Халкидонии (XII в.) Annales, lib. XVIII, cap. 25 Migne, p. 313.

[233] Pachymeris. De Mich et Andron. Palaeolog. Lib. III, 24 (T II, 249–257. Bonn.)

[234] Вальсамон. Толков, на 62-е прав. Трулльск. собора. Правила с толков., 650

[235] На о. Крите действительно монахи и монахини жили в общих монастырях Miklosich.. Acta patr Const. Т. II, 477.

[236] Hergenröther. Photius, patr. von Constantinop. В. III, 838–839. Немецкий автор излагает содержание сочинения, хранящегося в рукописи в Мюнхене

[237] Miklouch. Acta.. Т. II, 464–465

[238] Григора. Византийская история. Ки. VI, гл. 5.

[239] Acta patr. Const. I, 368.

[240] Никита Хониат. История. Царствование Исаака. Кн. III, гл. 7. Русск. перевод.

[241] Isaaci. Novella de electionibus pontificum. Migne. T. 135, col. 440. Ср.: Пахимер. История о Михаиле и Андронике. Кн. IV, гл. 4.

[242] Пахимер. История о Михаиле и Андронике. Кн. VI, гл. 31.

[243] Никита Хониат. Царствование Мануила. Кн. VII, гл. 5.

[244] Правила с толкованиями. Изд. Общества Любителей Дух. Просвещ. Т. I, с. 190. М., 1876.

[245] Правила с толкованиями, с. 1331 –1332.

[246] Ibidem, с. 1317.

[247] Rhally et Potly. Syntagma… Т. IV, pp. 544–546. Athenae, 1854.

[248] Вальсамона толков, на 69-е прав. Трулльского собора. Правила с толков., с. 670.

[249] Замечательно, что Вальсамон затем продолжает: «а рукоположение священников и других посвященных лиц изглаживает малые грехи, например, поползновение ко греху, ложь и другие подобные, но не изглаждает прелюбодеяние». Вальсамона толков, на 12-е пр. Анкирского собора. Правила с толков., с. 935–936.

[250] Этот Димитрий был сначала Константинопольским хартофилаксом, отличался независимостью и самостоятельностью характера и в качестве архиепископа Вольского имел значительное влияние на дела Церкви. До нас дошло его каноническое сочинение: «Различные вопросы Константина, митрополита Диррахийского, и ответы на них Димитрия Хоматина».

[251] Rhally et Polty. Syntagma canonum. Т. V, p. 429. Athenae, 1855.

[252] О личности его неизвестно. Выдержки из его сочинений сообщает Лев Алляций.

[253] Apud Allat De Consensione… p. 219 (Pichler. Geschichte der Trennung. В I S. 416).

[254] Летопись, гл. 42. Русск. пер.

[255] Ibidem, гл 53

[256] Григора Византийская история Кн. VIII, гл 2

[257] Летопись, глава 53.

[258] Иоанн Киннам. Обозрение царствования Иоаина и Мануила Комниных Кн 1. гл. 2.

[259] Nicephorus Chumn. Encomium in Andronic. Palaeolog. (Pichler В. I. S. 416).