Король-Солнце Людовик XIV и его прекрасные дамы: читать начало книги онлайн

Но низменные утехи алькова не удовлетворяли любвеобильную натуру юного короля, тем более что он на самом деле был привлекательным молодым человеком, чья благородная внешность заставляла вздрогнуть не одно женское сердце. Людовик как будто сошел со страниц модных в ту пору рыцарских романов «Амадис Галльский», «Кир Великий», трагедий П. Корнеля, поэм Т. Тассо «Покоренный Иерусалим» и Ариосто «Неистовый Роланд». Молодой человек был прекрасного телосложения и высокого роста, по поводу чего среди историков до сей поры идут жестокие споры. Поводом для них являются рыцарские доспехи, преподнесенные в дар Людовику властями Венецианской республики[6], неизвестно почему изготовленные на мужчину ростом 1,60 м и выставленные ныне в Музее армии Дома инвалидов. Современники же практически единогласно сходятся на том, что король был выше 1,80 м, плюс к тому носил обувь на высоких каблуках и парик. У Людовика по молодости были густые темные волосы, перенесенная в детстве оспа оставила кое-какие следы на его лице, но подросток быстро мужал, здоровая молодая кожа растягивалась, и эти досадные метины постепенно стали малозаметны. Все это дополнялось благородной осанкой и исключительно величавой манерой держаться, усвоенной Луи с младых ногтей. Как высказался один из его современников, это был король до мозга костей, «даже на стульчаке». Надо сказать, что уже в юности он начал проявлять признаки особого поведения того короля, которым со временем стал. Однажды в его присутствии несколько придворных разговаривали между собой о неограниченной власти турецких султанов, приводя тому различные примеры.

– Прекрасно! – воскликнул юный король. – Вот сие называется царствовать!

– Да, государь, – возразил маршал д’Эстре, – но два или три сих властелина были в мое время умерщвлены!

По-видимому, это резонное замечание закаленного в боях вояки не произвело на царственного отрока ни малейшего впечатления. В его уме уже сложился тот образ монарха, обладающего абсолютной властью, который он, Людовик, воплотит собою и сделает примером для подражания не только одной Европы.

Танцующий монарх

7 июня 1754 года Людовик был коронован в Реймсе и после завершения коронационных торжеств возвратился в Париж. По-видимому, после помазания на царство он почувствовал себя настоящим монархом и стал держаться соответствующим образом. Надо сказать, что многие участники Фронды никак не могли смириться со своим поражением и делали попытки мутить воду в парламенте Парижа. В частности, в начале 1655 года по представлению короля в парламент были внесены некоторые указы, которые, по его разумению, должны были быть беспрекословно утверждены. Однако, члены парламента, подстрекаемые фрондерами, настаивали на их включении в так называемую роспись, т. е. повестку дня для обсуждения. Толки об этом дошли до короля, проживавшего в ту пору в Венсенском замке. Он тут же отдал приказ парламенту собраться на другой день, 13 апреля. Это не понравилось придворным, поскольку грозило сорвать уже заранее задуманный выезд на охоту. Однако Людовик заявил, что травля зверя непременно состоится, и явился в парламент в охотничьем костюме, красном кафтане, серой шляпе и высоких сапогах, с хлыстом в руке, соответствующим образом были одеты и придворные. Юный король заявил ошарашенным парламентариям, что не потерпит более противодействия своим указам и оспаривания своей власти. Знаменитые слова «Государство – это я» на самом деле тогда не были произнесены, но они емко выразили сущность будущего царствования Людовика. Так постепенно из впечатлительного юноши выпестовался властный король, идеальный монарх абсолютизма.

После парадного вступления в столицу юного коронованного монарха ожидала целая вереница празднеств – балов, спектаклей, выездов на охоту. Сердце какой женщины не дрогнуло бы при виде молодого красивого короля самой большой страны Европы? Принцессы на выданье и их венценосные родители лихорадочно взвешивали шансы породниться с такой династией. Некоторые высокородные особы, как ни смешным это может показаться, мечтали об этой чести еще тогда, когда Людовик только появился на свет. К их числу относилась его двоюродная сестра Анна Мария Луиза, дочь Гастона Орлеанского, носившая титул великой мадемуазель, но необычная судьба этой девицы заслуживает отдельной главы, которая будет посвящена ей в этой книге несколько позднее.

Не надо думать, что король присутствовал на всяческих придворных увеселениях в качестве наблюдателя, снисходительно взирая на то, как веселятся его подданные. Нет, он принимал самое активное участие в забавах того времени, исполняя роли в различных балетах.

Французские придворные балеты семнадцатого века не имеют совершенно ничего общего с теми классическими балетными спектаклями, которые сегодня представляют на сценах профессиональных театров. Это была смесь отдельных танцевальных номеров, созданных на основе народных танцев различных стран, шествий, вставных стихотворных текстов, песенных куплетов, коротких театральных интермедий, объединенных общим сюжетом. Сильный толчок развитию таких увеселений дали королевы-итальянки, уроженки Флоренции Катарина и Мария Медичи, обогатившие этот вид развлечения многими усовершенствованиями, успешно перенесенными ими на благодатную французскую почву из самого высококультурного двора Европы их предков, великих герцогов Тосканских.

Французы также внесли свой вклад в виде изящества и отточенности в исполнении мелких па, роскоши и изобретательности в оформлении костюмов и декораций, остроумия куплетов на злободневные темы. Немалую роль в популярности балетов сыграло изобретение трикотажных чулок, дамы получили дополнительную возможность кокетливо выставить напоказ прелестную ножку, туго обтянутую вязаным чулком, а не мешковатым, сшитым из грубоватой ткани. Поэтому, если Италия неоспоримо является родиной оперы, то честь создания балетного жанра принадлежит в равной степени как Италии, так и Франции.

Роли в придворных балетах добывались посредством сложных интриг, ибо как мужчинам, так и женщинам безумно хотелось оказаться на виду у короля и привлечь его внимание либо внешностью, либо искусством исполнения. Именно участие в балете пятнадцатилетней Шарлотты-Маргариты де Монморанси в последний раз воспламенило сердце любвеобильного короля Генриха IV, которому стукнуло уже 53 года. Король, потрясенный прелестью девушки и изяществом ее движений, совершенно потерял голову, разорвал ее помолвку с маркизом де Бассомпьером и срочно просватал за принца де Бурбон-Конде, надеясь, что супруг (по слухам, предпочитавший мужчин) снисходительно отнесется к присутствию в этом браке третьего лица. Ничуть не бывало! Ревнивый благоверный принялся перевозить молодую жену из замка в замок; сходивший с ума от любви король переодевался простолюдином только для того, чтобы издали увидеть предмет своей страсти. В конце концов, принц увез супругу[7] в Брюссель, и разгневанный король собрался снарядить военный поход во Фландрию, находившуюся тогда под властью Испании. Ко всеобщему прискорбию, удар кинжала фанатика Равальяка положил конец этому роману с балетным началом.

Невзирая на свой меланхоличный характер и нелюбовь к шумным развлечениям, Людовик ХIII питал склонность к балетам и даже лично сочинял либретто для них. Помните знаменитый «Марлезонский балет» в романе Александра Дюма? По-видимому, эта страсть полностью передалась его сыну, ибо Людовик ХIV танцевал в придворных балетах до 1669 года. Он принял участие в 26 балетах, причем в некоторых исполнял по нескольку ролей. Безусловно, мечтой гурманов, увлекающихся историей театра, было бы посмотреть спектакль по пьесе Мольера именно в виде изначальной постановки комедии-балета, совершенно нового жанра, сочетавшего в себе театр, танец и музыку, который создали композитор Жан-Батист Люлли и великий комедиограф. Именно такие представления имели огромный успех при дворе Людовика ХIV.

Король, подобно своему отцу, давно полюбил балеты и охотно принимал участие в их исполнении. Либретто писались на исторические, мифологические и аллегорические сюжеты, о чем можно судить по их названиям: «Маскарад Кассандры», «Ночь», «Пословицы», «Время», «Фетида и Пелей», «Ряженые амуры» и тому подобное. В них Людовик чаще всего выступал в ролях богов, а его брат Филипп, герцог Анжуйский, чье по-женски очаровательное лицо как будто было создано для этой цели, – богинь. Предполагают, что это еще больше способствовало развитию в нем известных наклонностей, оказавших столь сильное влияние на его судьбу. В одном из балетов король появлялся в виде Восходящего солнца и декларировал стихи следующего содержания:

В балете «Фетида и Пелей» Людовик исполнил аж пять ролей: Аполлона, Ареса, Фурии, Дриады и придворного вельможи. Балет имел такой успех, что король приказал представлять его всю зиму и даже по три раза в неделю. Естественно, в спектаклях участвовали самые красивые и грациозные дамы и девицы, вращавшиеся при дворе, так что оставалось только гадать, какая из них зажжет огонек страсти в сердце короля.

Здесь уместно напомнить, что для каждой эпохи существует свой идеал женской красоты, и семнадцатый век не был исключением. Так вот, для того века идеалом была блондинка с голубыми или серыми глазами, белоснежной кожей, маленьким ротиком, белоснежными зубками (если таковые у нее сохранились, ибо по причине плачевного состояния гигиены редкий человек в ту пору мог похвастаться хорошими зубами, именно поэтому на портретах того времени практически никогда не увидишь изображенной улыбки) и довольно пышными пропорционально развитыми формами. Шансы брюнетки на успех расценивались как минимальные, а быть рыжеволосой считалось постыдным. Именно блондинками были те дамы, к которым будто бы проявлял внимание юный Людовик (их было то ли три, то ли четыре, и приводить здесь их известные фамилии просто не имеет смысла), но все-таки его первыми сильными увлечениями стали не они.

«Мазаринетки»

В то время фактическим правителем Франции являлся первый министр в лице кардинала Мазарини. Он был несметно богат (в пересчете на современные деньги его годовой доход составлял 180 миллионов евро), и, хотя не являлся священнослужителем[8], женат не был (предполагаемый тайный брак с Анной Австрийской никоим образом не влиял на его официальный статус закоренелого холостяка) и детей не имел. Однако же судьба подарила ему трех племянников и семерых племянниц, отпрысков его сестер Маргариты Мартиноцци и Джероламы Манчини. Кардинал чрезвычайно пекся об их благосостоянии и пожелал обеспечить им не просто достойное, но истинно блестящее будущее. В 1653 году весь этот выводок был выписан из Рима в Париж и расквартирован в Пале-Рояле, во дворце, где проживала королевская семья и сам Мазарини. Анна Австрийская, мать двоих сыновей, с нежностью отнеслась к гурьбе веселых девчушек, так оживившей ее покои. Придворные остряки немедленно окрестили их «мазаринетками». Уже неделю спустя, представляя девочек княгине Анне Колонна, Мазарини похвастался:

– Вы видите, сударыня, этих маленьких барышень? Старшей нет еще двенадцати лет, двум другим – восьми, этой – девяти, но первые лица королевства уже изъявили предварительное согласие вступить с ними в брак!

Племянницы быстро освоились при дворе и чувствовали себя там как рыба в воде. По мнению знатоков женской красоты, с этой точки зрения барышни были безнадежны: длинноголявые, костлявые, с тощими, смахивавшими на плети, руками, желтоватой кожей, большими ртами с тонкими губами, одним словом, если бы не красивые зубки (как уже упоминалось выше, немаловажное достоинство по тем временам!), они, несомненно, подпадали бы под разряд натуральных уродин. Черные глаза, в которых еще не зажегся огонек кокетства, придавали лицу в обрамлении густых смоляных локонов сходство с бессмысленным взглядом куклы и заработали им еще одно прозвище «черносливки». Полученное у лучших наставников светское воспитание (танцы, музыка, пение, рисование) не особенно выделяло их среди прочих юных девиц. Однако в 1654 году придворные сплетники стали замечать, как внезапно начала хорошеть и приобретать светский лоск Олимпия Манчини (1638–1708), вторая по старшинству из дочерей уже покойного к тому времени барона Микеле-Лоренцо Манчини. Король начал все больше и больше интересоваться ею, слишком часто приглашал танцевать, и вскоре девушка стала королевой всех придворных праздников. Время от времени Людовик уединялся с ней, и через некоторое время она появлялась на людях с растрепанными волосами, развязавшимися бантами на платье и загадочной улыбкой на устах. Это обеспокоило королеву-мать, которая не видела иного пути для Людовика, кроме как женитьбы на принцессе и поддержания высоконравственного поведения в семейной жизни, безупречного примера для придворных. Она призвала близких к ней религиозных деятелей молиться за то, чтобы отвратить короля от каких бы то ни было грешных помыслов.

Дело в том, что Людовику приспела пора вступить в брак, и у красивого молодого короля самой крупной страны Европы недостатка в кандидатках не было. О таком зяте мечтали низложенная королева Англии Генриетта, приходившаяся ему теткой, королева Португалии, герцогиня Савойская, также тетка жениха. Сама Анна Австрийская лелеяла заветный план о браке сына с испанской инфантой Марией-Терезией, дочерью ее родного брата, короля Филиппа IV и тетки Людовика, Елизаветы Французской. Хотя злые языки твердили, что Мазарини поставил целью посадить на трон Франции свою племянницу, первый министр и в мыслях ничего подобного не держал. Уже почти двадцать лет длилась война с Испанией: дело шло не только об укреплении южных границ Франции, но и о возврате провинций Фландрии и Брабанта, принадлежавших в ту пору испанской короне. Кардинал прилагал весь свой дипломатический талант на то, чтобы заключить мирный договор с Испанией, чрезвычайно могущественной страной, и упрочить этот союз путем брака Людовика с испанской инфантой. Увлечение короля Олимпией пришлось некстати, и дядя срочно начал подыскивать девушке мужа. Таковой немедленно нашелся в среде представителей Савойского дома, принцев Савой-Кариньяно; в феврале 1657 года состоялось венчание, и Олимпия в замужестве получила титул графини де Суассон. Была ли она любовницей короля, так и осталось покрыто мраком неизвестности, однако ее дерзкое поведение, о котором будет сказано в этом повествовании далее, дает повод предполагать, что у нее были весьма веские основания претендовать на особое отношение со стороны монарха. Людовик ХIV совершенно спокойно отреагировал на ее свадьбу; муж же Олимпии был разочарован тем, что благоволение короля к его жене оказалось менее значительным, чем он ожидал.

В этом супружестве Олимпия родила восьмерых детей[9], из которых в историю вошел выдающийся полководец принц Евгений Савойский. Хотя семья предназначала его для карьеры на религиозном поприще, он с младых ногтей мечтал об успехах на поле брани и настоял на своем выборе. Любопытно, что Людовик в свое время не счел молодого офицера перспективным и весьма опрометчиво отказался от его услуг, когда тот обратился к нему с прошением назначить его командиром полка. Будучи отринут своим отечеством, тот переметнулся на службу к австрийскому императору и причинил немало вреда своей неблагодарной родине во время Войны за испанское наследство. В этой длительной кампании ему противостояли французские войска под командованием его двоюродного брата, герцога Луи-Жозефа Вандомского, сына старшей сестры Олимпии, Лауры-Виттории. Именно действия, предпринятые герцогом Вандомским, помогли закрепиться на испанском престоле королю Филиппу V Бурбону, внуку Людовика ХIV. Вот так потомки Мазарини вносили свой вклад как в укрепление, так и в ослабление мощи Франции, за которую так радел кардинал.

Самая нелюбимая и непокорная

Из всех сестер Манчини Мария (1639–1715) считалась самой некрасивой и строптивой. Некоторое объяснение тому можно найти в обстоятельствах ее появления на свет. Когда жена родила очередную дочь, барон Микеле-Лоренцо, серьезно увлекавшийся астрологией, составил гороскоп новорожденной, который был весьма далек от того, чтобы обрадовать родителей младенца. По нему выходило, что это невинное дитя явится источником многих бед как для себя, так и для окружающих ее людей, ибо над ней тяготеет дурное предзнаменование, а потому лучше всего отдать девочку в монастырь. Свято во всем верившая мужу Джеронима с тех пор всегда относилась к этой дочери соответствующим образом, и, как писала впоследствии в своих мемуарах сама Мария, та «с самого детства чувствовала себя нелюбимой». Это развило в ней чувство противоречия, гордости и стремления к полной свободе. В возрасте семи лет малышку отдали на воспитание в итальянский монастырь под опеку одной из ее теток и даже хотели оставить там, когда в 1653 году мать с детьми собрались уезжать в Париж, поскольку после смерти барона Манчини семья оказалась в стесненном положении. Однако девятилетняя девочка настолько бурно воспротивилась этому, что мать была вынуждена пойти на попятную и забрала ее вместе с остальными детьми во Францию.

В Париже вдова Манчини быстро поняла, что некрасивая, неуклюжая, не способная произнести ни слова по-французски без ужасающего акцента, с диковатыми повадками Мария только позорит ее, и опять отдала девочку на воспитание в монастырь. Та каждодневно ощущала, что мать явно предпочитает ей младших сестер Гортензию (1646–1699) и Марианну (1649–1714), которые обещали в будущем расцвести многими соблазнительными прелестями. Но Мария уже поняла, что может взять реванш, если превзойдет красавиц-сестер, положив на это все свои силы. Она со страстью принялась за учебу, блестяще освоила французский язык, выучила латынь и греческий, так что запоем поглощала не только французские книги, но и античных авторов в подлиннике. Чтение стало единственным ее утешением и прибежищем. Когда Мария все-таки была вынуждена появляться при дворе, она изумляла придворных способностью читать на память не только длинные стихотворения, но и огромные отрывки из трагедий французских драматургов. Однако она не делала ни малейших попыток подчиниться условностям светского этикета, что немедленно бросилось в глаза современникам. Вот суждение наиболее объективного из них, Мадам Лафайетт[10]: «Характера она была дерзкого, решительного, вспыльчивого, вольнодумного, ума несметного, но неотесана и далека от какого-то бы ни было соблюдения приличий и учтивости».

В 1656 году Джеронима Манчини заболела. Ее недомогание окружающие сперва сочли несущественным, но вскоре женщина слегла, и состояние ее продолжало ухудшаться. Слабая духом Джеронима свято верила в пророчества своего покойного мужа, а тот предсказал ей, что, согласно гороскопу, жена скончается на сорок втором году. В ту пору вдове минул сорок первый год, и она решила, что наступил предел ее жизненному пути на этом свете. Страх перед пророчеством мужа лишил бедную женщину всякого желания бороться с болезнью и лишь приблизил ее конец.

Молодой король каждый вечер навещал страдалицу; Мадам Манчини требовала, чтобы во время этих визитов Мария покидала ее спальню. Из учтивости король завязывал разговор с томившейся под дверью девушкой с книгой в руке и, к своему удивлению, обнаружил, что этот разговор может быть весьма интересным.

– Насколько вы сведущи, Мария!

Людовик не увлекался литературой, он читал в основном исторические труды, рекомендованные ему наставниками. Современники считают, что именно общение с Марией Манчини пробудило в Людовике желание ближе познакомиться с художественной литературой, которое впоследствии развила Мадам де Монтеспан. Эти беседы становились все длиннее и длиннее, а на вопрос приближенных, что привлекает его в этой некрасивой и диковатой барышне, король отвечал:

– Что до меня, я нахожу ее очаровательной.

Девушку же никак не смущало величие короля, в разговорах с ним она забывала об этикете, как будто общалась с простым смертным. Обычно историки приводят в пример следующий случай: как-то Мария во время прогулки увидела вдали некого придворного, схожего с королем, подбежала к нему и воскликнула:

[6] Итальянские ремесленники считались непревзойденными мастерами по изготовлению доспехов, и носить их изделия среди дворян Европы считалось истинным шиком.

[7] Впоследствии, когда принц де Конде был заключен в тюрьму, Шарлотта-Маргарита добровольно последовала за ним и в тюрьме родила двоих детей.

[8] Джулио Мазарини был чисто гражданским лицом, офицером папской гвардии и дипломатом, в 1641 году в кардинальский сан его возвел благоволивший этому талантливому человеку кардинал Ришелье.

[9] Поскольку первый ребенок Олимпии, сын Тома, родился через шесть месяцев после заключения этого брака, некоторые современники были склонны считать его отпрыском короля.

[10] Лафайетт, графиня де, Мари-Мадлен (1634–1693), придворная дама и писательница, автор первого в европейской литературе психологического романа «Принцесса Клевская».