Но излишне бурная жизнь подорвала здоровье Карла II, и в 1885 году он скончался, чуть ли не в последнюю минуту прошептав коченеющими губами своему брату, Иакову II:
– Позаботься как следует о герцогине Портсмутской.
Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая жизнь Луизы при английском дворе, но Иакову не было суждено царствовать долго, он был вынужден бежать в Париж к своему двоюродному брату, за ним последовала и Луиза, понимая, что при новом короле-протестанте, нидерландце Вильгельме III, ей придется несладко. Она не успела вывезти роскошную обстановку и предметы искусства, украшавшие ее покои во дворце Уайтхолл, и впоследствии все ее имущество сгорело во время очередного пожара.
Отягощенная долгами Луиза впоследствии обосновалась в своем французском поместье, основным источником ее существования была пенсия, установленная ей Людовиком ХIV и сохраненная по его смерти воцарившимся регентом.
В 1714 году со смертью королевы Анны династию Стюартов на троне Великобритании сменил немецкий дом герцогов Ганноверских. На коронацию короля Георга I пригласили Луизу де Керуаль, герцогиню Портсмутскую, фавориток Иакова II и Вильгельма III, графиню Кэтрин Дорчестер и графиню Элизабет Оркни. Когда эти дамы оказались рядом на церемонии коронации, известная своим острым язычком графиня Дорчестер воскликнула:
– Господи! Кто бы мог подумать, что мы, три старые проститутки, встретимся здесь!
Умерла Луиза в возрасте 85 лет в Париже, заснув вечером у окна, чтобы уже больше никогда не проснуться. Шарль де Сент-Эвримон почтил ее кончину следующими словами: «Шелковая лента, обвивавшая талию мадмуазель де Керуаль, объединила Францию и Англию»[35]. Кстати, Луиза де Керуаль занимает свое вполне законное место среди выдающихся бретонцев, уроженцев Бретани, области Франции, состоящей из 4 департаментов и претендующей на автономию ввиду своей чрезвычайно значимой роли в истории и культуре этой страны.
Красивый, но беспутный сын герцогини Портсмутской прочно пустил корни в Англии, был принят в самом высшем обществе, стяжав себе громкую славу популяризатора такой чисто английской игры, как крикет. И сын, и внук Луизы унаследовали ее страсть к карточной игре, что немало осложняло им жизнь. Внук, путешествуя по Европе, в 18-летнем возрасте был вынужден в Гааге жениться на 13-летней Саре Кэдоган, чтобы уладить карточные долги своего отца. От этого вынужденного брака произошло обширное потомство, в результате чего Луиза де Керуаль является предком обеих жен наследного принца британской короны Чарльза, Дианы, принцессы Уэльской и Камиллы, герцогини Корнуэльской, а также супруги принца Эндрью, Сары, герцогини Йоркской. Так агент влияния, верный «всегда и повсюду» своему отечеству, в конечном итоге переметнулся на сторону хоть и соседней, но все-таки чужой державы.
Невестка-оригинал
Обеспечив внедрение в спальню английского короля своего агента влияния, Людовик основательно занялся устройством судьбы брата Филиппа, герцога Орлеанского. Как уже неоднократно упоминалось здесь, браки в королевских домах были делом чисто политического расчета, а потому ни о каких сердечных склонностях или просто человеческой симпатии и речи быть не могло.
Объектом именно такого политического расчета стал и овдовевший Филипп. В любом случае, месье оставался ближайшим претендентом на наследование престола, к тому же у него неважно обстояли дела с наследниками – он был отцом всего-навсего двух дочерей, и эту линию дома Бурбонов надлежало укрепить отпрысками мужского пола. Нельзя сказать, что идея повторного брака сильно прельщала самого Филиппа – его вполне удовлетворяло общество всем известных «миньонов»-милашек, но месье был вынужден подчиниться соображениям государственной необходимости, тем более что царственный брат дал ему возможность наслаждаться прелестями свободы холостяцкого положения в течение целого года.
Невест-католиков под рукой не оказалось, и Людовик обратил свой взор на территорию Священной Римской империи германской нации – напомним, что Германии как суверенного государства в то время просто не существовало. Территория представляла собой такой набор мелких княжеств, герцогств, маркграфств и свободных городов, что название «лоскутное одеяло» выглядело в данном случае поистине беззастенчивой лестью, настолько малы были порой эти независимые образования. К тому же они были неоднородны и по религиозному признаку, представляя собой яркий пример борьбы между католицизмом, лютеранством и кальвинизмом. Карликовость немецких государств доходила до анекдота. Уместно вспомнить слова классика венгерской литературы Кальмана Миксата о том, как в некоторых государствах княгиня самолично запирала на ночь в буфет сахарницу, грозя подданным неимоверными карами за покушение на содержимое оной: сахар тогда был колониальным товаром и являл собой дорогостоящий предмет роскоши. Существовать этим малюткам между могущественными гигантами, Францией и Австрийской империей, было нелегко, поскольку и та, и другая постоянно проявляли поползновения расширить свои земли за счет крошечных соседей. Не исключено, что Людовик где-то в дальней перспективе лелеял мечту прибрать к рукам достаточное количество германских уделов, дабы претендовать на титул императора Священной Римской империи германской нации, каковой избирался голосованием немецких курфюрстов. Традиционно это место с 1438 года (и по 1806 год) занимал очередной австрийский император из династии Габсбургов, но отчего бы не уесть чванливого соседа? Не зря король-солнце в 1680 году женил дофина на немецкой принцессе Марии-Анне Баварской.
Елизавета-Шарлотта, принцесса Пфальцская (1652–1722), или, как ее называли при французском дворе, Лизелотта, с точки зрения древности и чистоты родословной Бурбонам ничуть не уступала. Она была праправнучкой Марии Стюарт, правнучкой короля Англии Иакова I и сестрой курфюрста княжества Пфальц-Зиммерн Карла-Людовика. Брату Елизаветы было выгодно иметь защитника в лице французского короля, а тому предоставлялась возможность в ходе своих войн не утруждать себя лишней осадой городов: он включил в брачный контракт невестки право свободного прохода французской армии по территории Пфальца. До французского сватовства с женихами невесте откровенно не везло, переговоры по нескольким возможным вариантам замужества, среди которых наиболее блестящим кандидатом был голландский принц Вильгельм Оранский, завершились провалом.
Девятнадцатилетняя принцесса не была красавицей, но обладала величественной осанкой и той несравненной манерой поведения, которая прививается особам королевской крови с колыбели. К тому же она была умна и прекрасно говорила по-французски. Ее ничуть не смущал злорадный шепоток французских придворных за ее спиной: еще бы, приданое невесты состояло всего из шести сорочек, свадебное платье из голубой тафты больше подходило для знойного лета, нежели для венчания, состоявшегося в ледяной день 16 ноября 1671 года, так что невесте пришлось кутать горло в шарф из соболиного меха. Для сравнения скажем, что когда почти сто лет спустя австрийская эрцгерцогиня Мария-Антуанетта выходила замуж за будущего короля Людовика ХVI, ее приданое составляли 200 000 золотых флоринов и драгоценности на такую же сумму. Рядом с высокой немкой, которая уже демонстрировала признаки будущей полноты, маленький черноглазый и черноволосый месье с его худым личиком, украшенным крупным носом, сверкающий драгоценностями, разодетый в кружева и ленты, окруженный облаком нежных ароматов, выглядел более чем смехотворно. Чтобы поднять брату настроение, Людовик сделал ему роскошный свадебный подарок: вернул из ссылки его фаворита, шевалье де Лоррена. Этот интриган до мозга костей, которого, возможно, не без основания обвиняли в отравлении первой жены месье, Генриэтты Английской, устрашенный беспросветным прозябанием в изгнании, несколько поумерил свой пыл и более уже не был замечен в плетении особо коварных козней.
Покидая свою горячо любимую родину, принцесса горько рыдала, как бы предчувствуя, что ей не суждено вернуться туда. Из кальвинизма Лизелотта перешла в католичество без особых душевных мук и страданий по поводу перемены веры. При новом дворе она ничуть не растерялась и очень быстро освоилась, чему, кстати, сильно способствовал сам Людовик. В ту пору король усиленно обхаживал Мадам де Монтеспан, в честь которой и устраивались все праздники, балы, маскарады, театральные представления и развлечения, но поспешил приобщить к жизни своего двора и молодую родственницу. Она нравилась ему острым язычком, умением давать меткую оценку людям и событиям. В воспитании принцессы случилось досадное упущение: ее не обучили верховой езде. Однако, увидев, насколько это важно для завоевания склонности короля, она быстро овладела этим искусством и во время охоты сломя голову носилась на равных с Людовиком. Король называл ее «добрым приятелем» и приглашал на интимные поздние ужины, где царила Мадам де Монтеспан.
Придворные живо смекнули, что «немецкая дикарка» пользуется благоволением короля, и благосклонность двора нашла выражение в том, что аксессуар из соболиного меха, над которым поначалу так издевались французы, вошел в моду, сохранившуюся до наших дней, в виде широкого мехового шарфа под названием «палантин»[36]. Атенаис де Монтеспан по причине малопривлекательной внешности новой Мадам не испытывала к Лизелотте никакой ревности, разве что иногда высказывала свое неудовольствие по поводу того, что та набирает в свой штат слишком красивых фрейлин. Вот уж эти чаровницы являли собой настоящий сосуд соблазна, способный составить ей конкуренцию.
По воспоминаниям современников и красноречивых намеков в эпистолярном наследии принцессы становится ясно, что она была тайно влюблена в короля, но этой любви так и суждено было остаться безответной. Отсюда совершенно понятно, почему после бракосочетания короля с Мадам де Ментенон Лизелотта натуральным образом разбушевалась и отныне именовала тайную супругу лишь самыми отвратительными прозвищами вроде «дура», «подонок», «мышиное дерьмо», «пердунья» и т. п. Помимо рухнувших надежд на любовь овдовевшего короля, к этой ненависти примешивалась еще изрядная доля чисто сословного презрения немецкой принцессы отборных кровей к незначительной дворянке. Отсюда ее весьма пристрастные оценки поступков и поведения этой, с точки ее зрения, выскочки, зачастую, по мнению историков, совершенно необоснованные. Мадам де Ментенон возлюбила ее равным же образом, всячески стараясь лишить сына Лизелотты вполне законного права унаследовать престол и посадить на него своего любимчика, побочного сына короля, герцога Мэнского. Герцогиня Орлеанская пережила Франсуазу и при известии об ее кончине без обиняков заявила:
– Старая шлюха сдохла!
В интимной жизни с законным супругом Лизелотту ждало полное разочарование. Муж общался с ней в постели всего лишь несколько раз, исключительно с целью продолжения рода, совершая при этом над собой невероятные усилия. Дабы не оплошать окончательно, он навешивал на причинные части своего тела целый набор медальонов и образков с изображением Богородицы – весьма странный подход использования лика Непорочной Девы для помощи в совершении полового акта. После рождения двух сыновей и дочери он счел свой супружеский долг исполненным и удалился от брачного ложа в общество своих фаворитов. Лизелотта же занималась воспитанием детей (напомним, что от первого брака у Филиппа остались две дочери, которым она в полном смысле заменила мать) и активной перепиской с родственниками, теткой герцогиней Софией Ганноверской[37] и ее дочерью, за что получила прозвище «Океан чернил». Считается, что за свою сравнительно долгую жизнь принцесса написала около 60 000 писем, от которых сохранилась лишь десятая часть, но и они дают прекрасную картину распущенных нравов при дворе короля-солнце. Поскольку так называемый «черный кабинет» при короле следил за перепиской всех лиц, приближенных к монарху, а Лизелотта в выражениях не стеснялась, отношения между ней и Людовиком быстро испортились. В 1674 году французские войска отступали из Голландии через Пфальц, поскольку наводнение в Нидерландах сделало невозможным ведение военных действий. Дабы лишить преследовавшего их врага пропитания, командование применило тактику выжженной земли, полностью разорившую сельское население княжества. В довершение к этой напасти в 1685 году скончался холостой бездетный брат Лизелотты, назначивший своим наследником герцога Нойбургского.
Поскольку приданое за принцессой Пфальцской так и осталось невыплаченным, Людовик решил востребовать причитавшуюся невестке часть наследства, причем даже не удосужился испросить ее согласия на этот шаг[38]. По его указанию французская армия предала огню и мечу не только военные укрепления, но и жилые кварталы городов Пфальца, Гейдельберга, Мангейма и Вормса, сровняв их с землей. Дело дошло до того, что был разрушен княжеский фамильный склеп и оскверненные останки отца и брата Лизелотты расшвыряны по улицам. Стены разоренного княжеского дворца из розового песчаника были сброшены в реку Некар, и только благодаря любезности графа де Тессе удалось спасти и передать Лизелотте портреты ее предков. Это нанесло Лизелотте глубокую душевную рану, тем более что для разорения Пфальца король прикрылся ее именем. Единственное, что оставалось ей делать, – так это тайком проливать горючие слезы.
Лизелотту также смертельно оскорбило то, что король заставил ее сына, Филиппа Орлеанского, жениться на своей побочной дочери от Мадам де Монтеспан, мадемуазель де Блуа. Она сочла это унизительным для потомка 32 высокородных поколений с незапятнанной репутацией, но юный принц не смог противоречить своему царственному дяде, хотя и получил прилюдно от любящей мамаши увесистую пощечину. С этим браком Мадам так и не смирилась и в одном из своих писем без околичностей заявила: «Моя невестка как две капли воды похожа на задницу». Впоследствии, после смерти Людовика Филипп Орлеанский отомстил родне, состоявшей из побочных отпрысков монарха, добившись отмены королевского завещания и обеспечив себе единоличное регентство при малолетнем Людовике ХV.
Лизелотта до конца своих дней продолжала оставаться немкой, она не приняла французскую кухню и предпочитала пивной суп, соленую говядину и тушеную кислую капусту, каковой пропахли все ее покои. В результате она быстро обзавелась двойным подбородком и неимоверно располнела. Попытки мужа, у которого, несомненно, были задатки хорошего кутюрье, приобщить ее к французской моде также не имели успеха.
С королем Лизелотта все-таки, в конце концов, помирилась, и это помогло ей достойно встретить старость. Дело в том, что скоропостижно скончавшийся в 1701 году супруг завещал почти все свое состояние миньонам, а долги поистине королевского масштаба, общей суммой 7,5 миллиона ливров, – жене. Для их погашения Лизелотте пришлось продать все драгоценности и собрание произведений искусства, оставшись практически без гроша. Это означало один-единственный путь для вдовы – прозябание в монастыре. Но король великодушно простил свою непокорную невестку, выделил ей покои в Версале и назначил сносную пенсию.
Крестный путь Луизы де Лавальер
Началу поста нового, 1671 года, как и всегда, предшествовали обширные роскошные празднества. На Масленицу, во вторник 10 февраля, давали роскошный костюмированный бал, и кто-то заметил отсутствие герцогини де Лавальер.
Как выяснилось позднее, чаша терпения несчастной женщины переполнилась, и она решилась открыть свое сердце королю. Надо полагать, тот отреагировал на это с присущим ему теперь равнодушием по отношению к надоевшей фаворитке, и, проведя ночь в слезах, отчаянии и горечи, Лавальер решилась повторить тот шаг, что совершила 9 лет назад: в шесть часов утра Луиза накинула неприметную серую накидку – цвет ливреи своих слуг – и отправилась в монастырь Визитации в Шайо. В своих покоях она оставила письмо королю с извещением, что навсегда удаляется от светской жизни и оставляет детям свои драгоценности, серебро и недвижимое имущество.
Как время изменило все! Девять лет назад король бросил все государственные дела, вскочил на коня и в сопровождении лишь пары сопровождающих помчался в Шайо за своей возлюбленной. Справедливости ради надо сказать, что и в этот раз он проронил несколько слезинок, но ничуть не изменил свой распорядок дня, а лишь отправил в монастырь маркиза де Пегилена, славившегося своим красноречием. Выбор пал на него не зря, ибо маркиз, некогда бывший в весьма тесных отношениях с Мадам де Монтеспан, теперь возненавидел фаворитку по причинам, о которых будет рассказано ниже, и с удовольствием внес бы свой вклад в возвращение ее соперницы ко двору.
Как ни старался и ни изощрялся де Пегилен, Луиза осталась тверда в своем решении удалиться в монастырь, и посланный вернулся ко двору ни с чем. Тогда король отправил к ней маршала Бельфонда, великого мажордома и весьма уважаемого человека. Тем не менее Луиза отказала и ему.
Оставался единственный человек, способный уговорить фаворитку, – верный Кольбер, который вместе с женой воспитывал дочь и сына Луизы. Тот упросил ее последний раз поговорить с королем, который пообещал, что не будет противиться ее желанию уйти в монастырь, если она не изменит своего решения. Луиза согласилась и вернулась во дворец, где ее встретили король с распростертыми объятиями и Мадам Монтеспан с лицемерными слезами на глазах. Никто не знает, о чем был разговор, но король сумел уговорить свою бывшую пассию остаться при дворе. Луиза затем в переписке со своими духовниками не раз проклинала свою слабость, помешавшую ей отказаться от жизни при дворе, от счастья хотя бы видеть человека, которого она не переставала любить и которому отдала всю молодость. На следующий день двор отбыл в Сен-Жермен, и вместе с ним отправилась герцогиня де Вожур, имевшая несколько сконфуженный вид.
Придворные изрядно позлословили над этим жестом отчаяния брошенной женщины. Кое-кто расценил побег как неуклюжую уловку Луизы выторговать новые милости для своего брата, который к тому времени удачно промотал все те блага, которые посыпались на него в результате фавора сестры. Тем не менее истинная причина ее возвращения так и осталась невыясненной, тем более известно, что Мадам Монтеспан, ненавидевшая герцогиню, просила короля не возвращать ее. Историки полагают, что король сохранил Луизу де Лавальер в должности официальной любовницы, для того чтобы и далее прикрывать связь с Мадам де Монтеспан.
[35] Шарль де Сент-Эвримон (1613–1703) – французский отважный офицер, писатель и блестящий собеседник, будучи замешан в деле Н. Фуке, вынужденно отправился в изгнание вначале в Голландию, затем в Англию.
[36] Принцесса Пфальцская, по-французски princesse Palatine, в русский язык, как это часто бывает, слово пришло в несколько искаженном виде.
[37] София Ганноверская приходилась правнучкой Марии Стюарт, и когда со смертью английской королевы Анны династия Стюартов по мужской линии пресеклась, как раз сын герцогини Софии под именем Георга I стал королем Великобритании.
[38] Когда после смерти своего испанского тестя Людовик затеял войну за отторжение у Испании некоторых земель в возмещение за невыплаченное приданое Марии-Терезии, он формально испросил ее согласия, но та ни в чем не могла отказать любимому мужу.
Конец ознакомительного фрагмента.