Георгий пожал плечами.
— Я выпишу аванс. И вам выпишу. Но Вова, как только получит деньги, начнёт отпрашиваться домой, в город.
Георгий молчал, не понимая к чему разговор.
— Он будет отпрашиваться на выходной. Но его нельзя отпускать. Он назад уже не вернётся! Он два года назад, также, уехал и не вернулся. А Ерофеичу, одному, тяжело. Особливо если дожди. Тогда сушить надо в две смены! А одному никак!
— А почему он у меня будет отпрашиваться? Ты же начальница!
— А я его и не отпущу! Поэтому и предупреждаю. Я-то не отпущу! А он, тогда, у тебя станет отпрашиваться.
— Понятно теперь.
— Вам сколько выписать? По двадцать рублей хватит?
— А Вова сколько просит?
— Вова просит пятьдесят! Но я ему выпишу тридцать.
— По двадцать, хватит.
— Иди! Ревнует твоя! — Раиса смотрела через его плечо на Аллу, остановившуюся и обернувшуюся.
Когда проходили мимо коровника, Георгий, уже давно хотевший пить, свернул к нему.
— Ты куда? — спросила Алла, и Любаха с Таней, идущие немного впереди, остановились и обернулись.
— Пить хочу. Сильно!
— И где ты попьешь?
Георгий усмехнулся — Там поилки есть. Для коров.
— Для коров же! — удивилась Алла.
— В поилки заливают чистую воду. Водопроводную.
— Я подожду.
— А мы пойдём! Займём очередь в столовку, если народ будет.
Любаха с Таней пошли.
Алла, сойдя с тропинки, присела в траву.
Коровник был огорожен изгородью, но ворот с этой стороны не было. Поилок тоже не было видно.
Георгий подошёл к изгороди, перелез и пошёл к дверям. Большие створки были закрыты изнутри, но дверца приоткрыта.
Он вошёл внутрь.
Противоположные створы дверей были открыты настежь и дневной свет освещал помещение коровника. Через окна, запылённые и засиженные мухами, свет едва пробивался. Под потолком, в два ряда вдоль прохода, висели светильники с зажжёнными лампами.
Он шёл по проходу.
Коров не было, а две доярки в фартуках чистили стойла.
— Здрассьте!