Еще одна коротенькая лестница внутри – и он оказался, против всяких ожиданий, в просторной и светлой комнате. Кирпичная стена была выкрашена белой краской, плетеный коврик согревал холодный каменный пол. Конечно, чтобы посмотреть на улицу, надо было задрать голову, зато по обе стороны окна, имевшего необычную и аристократичную форму полумесяца, были присобраны занавески в скромных цветочках, и, разумеется, покрывало на кровати оказалось точно таким же.
Мебели было много, но в этой огромной комнате места между ней оставалось более чем достаточно.
– Истер Уитти натерла пол, всё почистила.
Действительно, запах мастики забивал духи миссис Мерл (тот самый интригующий аромат бабушкиного сундука). Круглый столик на одной ножке был близнецом того, на котором отплясывает Фред Астер в фильме «Ты никогда не была восхитительней».
Был здесь и мраморный камин. Подставки для дров в виде сфинксов, наверху георгины и папоротник в вазе в форме шара. В общем, налицо все красоты, про которые говорят, что девочки от них без ума, скромно умалчивая при этом, что мальчики тоже, и весьма.
Джослин не мог решить, что ему больше всего нравится: размер комнаты, свет, необычное расположение, умиротворяющее убранство или множество спешащих ног за окном.
– Это… великолепно, – выговорил он наконец.
Хозяйка приосанилась, не скрывая своего удовольствия.
– Вы можете входить и выходить, когда вам вздумается. При условии, что дамы сюда допускаться не будут. Если, конечно, речь не идет о вашей сестре или матери.
Миссис Мерл показала вторую дверь в дальнем углу комнаты, скрытую светло-зеленой занавеской.
– Она ведет внутрь дома. Как я уже сказала вам вчера, вы будете пользоваться ею, только чтобы пройти в гостиную, столовую и ванную.
С этими словами она торжественно вручила ему ключи; Джослин почувствовал себя женой Синей Бороды, получившей ключик от запретной комнаты.
Они снова вышли в крошечный дворик. На нижней ступеньке легкие пальцы хозяйки легли на его рукав.
– Что касается наших музыкальных сеансов…
– Да, миссис Мерл?
– Я предлагаю вам играть один вечер в неделю, музыка по вашему выбору, день тоже. И раз в месяц в воскресенье после обеда. Вас это устраивает?
Новое жилище привело его в такой восторг, что он был заранее согласен на всё.
– Я буду счастлив, миссис Мерл, играть для вас на пианино.
– Это будет чудесно, вот увидите. Мы пригласим соседей. О да, это будет просто чудесно.
Сияя, она засеменила обратно в садик, а Джослин занялся переселением багажа в свои новые пенаты. Первым делом он достал из сундука плюшевого олененка и уставился на него в нерешительности.
– Добро пожаловать в новый дом, Адель, – прошептал он.
И, поколебавшись, усадил игрушку на столик Фреда Астера.
* * *
Двухэтажные автобусы были ему незнакомы. Он едва не навернулся на повороте, поднимаясь по винтовой лесенке. Девушки уже забрались наверх и смеялись над ним оттуда. Площадку обдувал ветерок, веселый и ласковый, и Эмпайр-стейт, Крайслер-билдинг, все небоскребы проплывали в зыбкой дымке голубого утра. Его первого утра в Нью-Йорке… Джослин на минутку закрыл глаза. Когда он открыл их, Манхэттен звонко смеялась.
– А какой он, Пари-и?
– Сер. Невелик.
– А говорят, озорник.
Озорник – это Париж-то?
Он представил себе мадам Бенедек, их консьержку на улице Птит-Экюри, в буром халате, с бурой шваброй, с вороньим гнездом на голове. Месье Серта, своего учителя истории в лицее Жака Декура, вернувшегося из концентрационного лагеря в Верхней Силезии без одной ноги и со свистом в груди. Месье Обержонуа, аптекаря с глазами, всегда полными печали. Жанин Бруйяр, маму, которая не пела с тех пор, как началась война. Все они парижане, и «озорник» – о, это последнее, что пришло бы ему в голову для их описания.
Он ничего не сказал. Уж слишком красив был город.