Счастье ходит босиком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Хватит про Ингу! – уже зло обрезала Эля.

Запас ее миролюбия кончился. Она тут, видишь ли, старается, как рыба об лед бьется, клиники и пабы посещает, мучается над неразрешимыми вопросами бытия. Дошла до того, что гуманизм в отношении рикш обдумывает. А он со своей Ингой заткнуться не может.

– …что она беременна, – все-таки закончил фразу Виктор.

И улыбнулся, как счастливый дурачок.

Сказать, что Эля плакала, не сказать ничего. Дойдя до дома, она дала излиться горю в полной мере. От жалости к себе заходилась воем. Перед глазами стояла картина: стоит она, одна-одинешенька, перед вольером в зоопарке, а там цапля с мужем-цаплем и маленькими птенчиками. И непонятно со стороны: это цапля в вольере или Эля. Если между двумя людьми решетка, то как понять, кто из них свободен? Только по взгляду. У заключенного взгляд затравленный, несчастный, как у Эли. Цапля, не мигая, смотрит с превосходством, дескать, вот мое гнездо, а твое где? И выходит, что Эля в вольере. И надпись на прибитой дощечке: «Женщина. Отряд одиноких. Сладким не кормить». И дождь идет, поэтому видимость плохая, картинка размывается. Или это от слез?

Но слезы к делу не пришьешь. Вода вообще плохо пришивается. И на скотч их не приклеишь. Словом, проку от них нет. Эля, проплакав весь вечер, утром проснулась с новым приступом решимости. Нет, она не сдастся. Выбытие Виктора из игры добавляет сложностей, но не перечеркивает саму идею. Значит, донор. В чем-то это даже лучше. Можно выбрать высокого красавца, мастера спорта, доктора наук и гроссмейстера по шахматам – в одном флаконе, разумеется. И наук каких-нибудь физико-математических или технических. Социологических или философских – даже не предлагать. Словом, найдет идеального донора. Все, что ни делается, – к лучшему. С Витьком могла передаться по наследству любовь к вытачкам. Эля представила, как ее маленький мальчик будет шить платьице на пупсика, и передернулась. В том, что будет мальчик, а не девочка, она не сомневалась. Слишком большая игра связана с его рождением, ставка в ней должна быть соответствующая.

Вспомнила, как в их бухгалтерию заглянула, чтобы похвастаться, только что родившая молодая мама. Возмущалась, что при выписке из роддома принято конверты с деньгами вручать. Точнее, возмущалась не самими конвертами – это-то как раз нормально, выглядит как народная забава: дескать, молодой папаша весело, с прибаутками «выкупает» ребеночка у медсестры. Он ей конвертик в кармашек бросает, а она ему за это вручает перевязанный ленточкой сверток с ребенком. Время такое – каждый, как может, на своем участке фронта борется за возвращение народных традиций. Правда, это раньше коррупцией называлось. Но молодую маму возмутил не сам факт конвертиков, а то, что за мальчика принято платить в два раза больше, чем за девочку. Из чего Эля сделала вывод, что у возмущенной бухгалтерши родилась дочка. И сотрудницы бухгалтерии дружно осудили эту традицию как неправильную.

Эля в глубине души оправдывала такой прейскурант. Может, в два раза и многовато, но дисконт на девочек должен быть, ведь по жизни они весомость через мужчин приобретают. Сравните: жена олигарха, жена прапорщика и жена дворника. Есть разница? Причем понятная во всем множестве деталей: как выглядят, как говорят, что на ужин готовят. А женщины эти, возможно, и одинаковые изначально. И их даже местами поменять можно, потратив недельку на вживание в образ. Эля еще в школе на уроках астрономии поняла, что женщина – никакая не звезда, а Луна, потому что светит отраженным светом. И светит очень ярко, если со звездой повезет. Вот если бы в Анну Керн влюбился не Пушкин, а поручик Ржевский, то была бы она не «гением чистой красоты», а персонажем анекдотов. Эля вовсе не страдала от этого – живем-то мы в подлунном мире. Это поэтам всюду звезды мерещатся. Нет, она поэта в доноры не взяла бы, даже с доплатой.

Подозревала, что многие так думают, но молчат. Как с еврейской темой или с мигрантами. Многие их не любят, но в приличном обществе не принято в этом признаваться. Получается, что разговор о равенстве полов такой же лицемерный, как идея политкорректности. Эля вспомнила свое школьное сочинение, обличающее мещанство. А что было бы, напиши она, что думает? Примерно то же, как если она сейчас вслух про дисконт на девочек скажет, про мигрантов, не говоря уже об евреях.

Словом, рядом с собой она видела только мальчика. Но видела так отчетливо, будто он уже есть, живет себе преспокойненько в будущем и ждет, когда она пророет для него тоннель в настоящее. И рыть она станет денно и нощно. Руки сотрет, так зубами догрызет. А что ей еще остается?

В клинику Эля пришла за десять минут до начала приема, слишком рано. Она не выносила атмосферы медицинских учреждений, находиться там ей было неприятно. Словно она губка, впитывающая в себя тревогу и болезни. В очереди всегда одни и те же разговоры, каждый пытается рассказать свою историю, чтобы получить сочувствие, а слушает другого ради полезной информации. Вот толстуха рассказывает, как ее неправильно лечил врач Петров, а собеседница кивает, ахает, а сама в невидимый блокнот записывает «Петров – исключить». Бартер сочувствия на информацию.

Ее внимание привлекла пара. Мужчина ноги вытянул. Все перешагивают, а ему так удобно и наплевать на всех. Если журавля на попу посадить, такая же картинка будет. Эля почему-то подумала, что ребенку на его выпрямленных ногах не усидеть, как с горки будет скатываться. Рядом женщина сидит, в пол-оборота к нему повернута, жена, наверное. В этой клинике почти все парами ходят, что логично, хотя и неприятно для Эли. Колени женщины, как стрелка компаса, на мужчину смотрят. И вся она в его сторону развернута. Говорит что-то, не замолкая. Слов не разобрать, но по всему видно, что интонация просительная. А этот обладатель журавлиных ног как истукан сидит. Смотрит перед собой неподвижно, как будто воображаемую лягушку спугнуть боится.

Эля сразу уловила расклад в этой семье. Наверняка, когда эту женщину подруги спрашивают, что она думает о спектакле, та отвечает: «Как говорит мой муж, это шедевр». Или: «Мой муж такое за искусство не считает». И понятно, что если он изучает головоногих моллюсков, то жена про них часами может рассказывать. Сами моллюски о себе столько не знают, сколько эта женщина. «А я так и не научилась кардиган от удлиненного пиджака отличать», – с горечью подумала Эля. Встреча с Виктором не выходила из головы, мысли так или иначе соскальзывали по направлению их развода.

И все сходилось на том, что Виктор прав. И что цапля Инга оказалась лучше, чем Эля о ней думала. «Вот и журавль этот, может быть, неплохой мужик. Зря я так быстро его приговорила», – смягчилась Эля. Вообще она давно заметила, что если накануне много плакать, то на следующий день добреешь, вроде как от слез размякаешь. И еще она подумала, что неспроста ей в последнее время птицы покоя не дают, всюду мерещатся. То птичка-невеличка, то цапля, теперь вот журавль. «Может, это к аисту, который детей приносит?» – обрадовалась Эля. Но пока выходило, что аист только свой птичий двор обслуживал. Вера, эта птичка-невеличка, в любой момент забеременеет, с цаплей Ингой это уже случилось, да и журавль здесь не просто так сидит. Только одна Эля в полном пролете. Хотя «в пролете» – это уже радует, что-то из птичьего мира, хоть какая-то зацепка. Как оптимист, который видит на кладбище сплошные плюсы, Эля радостно вспомнила, что Виктор при ссорах кричал, что она его задолбала. Значит, есть в ней что-то от дятла. Аист своих не бросает, обязательно залетит. Дятел ведь тоже птица, хоть и со странностями.

Эля нервничала – ей скоро уходить, а Веры все нет. Эле только на минутку к врачу заскочить, сообщить, что концепция изменилась и муж объелся груш, что теперь нужен донор. А потом на работу бежать, сеять чертополох фиктивных отчетов. Некогда ей тут сидеть. С Верой по телефону договорились, что та подъедет. Нужно ей зонтик отдать, который она в пивной забыла. Зонтик еще новый, можно даже сказать стильный. Черно-белый, как старое кино, с видами Парижа, распластанными вокруг вечной Эйфелевой башни. Эля представила себе, как эти виды Парижа плывут мимо почерневших изб Вериной деревни, по раскисшей от дождя непролазной грязи. Как качается Эйфелева башня, словно здоровается с местными архитектурными объектами – с сельмагом, с водонапорной башней, с домом культуры. А те стоят неподвижно, не отвечая на приветствие, дескать, легкомысленная парижанка нам не пара.

Ну где эта Вера? Хотя Эля и не очень надеялась, что та вовремя подойдет. Заранее условились, что, если разминутся, зонтик у гардеробщицы будет дожидаться. Эля знала, что у деревенских жителей другое представление о времени. Им минутная стрелка в часах не особо нужна, часовой достаточно. У горожан другой темп жизни, они скоро на секунды будут день делить. Вот ее шеф любит рассказывать, как он начал вставать на 15 минут раньше и выиграл полчаса на дороге, потому что автомобильные пробки поминутно с утра растут. Шеф точно знает, во сколько заверещит его будильник, сколько минут ему надо заправиться едой под видом завтрака, сколько минут пошуровать зубной щеткой среди имплантов, сколько движений совершить, чтобы побриться. Жизнь по секундомеру. А в деревне спроси, во сколько встают, и услышишь: «засветло», «с петухами». А если позже, то сразу неодобрительное: «до обеда дрыхнет». Деревня в отношении со временем придерживается принципа приблизительности.

Но глядя на шефа, Эля частенько думала, что напрасно он так себя утруждает. Что в жизни успел? Живет под электрическими лампами, дышит воздухом из кондиционеров, семью видит по праздникам. Ничего он не успел в жизни сделать. Разве что преуспел денежки собрать. Но «успеть» и «преуспеть» – совсем разные вещи. Кому нужна их фирма? Воруют помаленьку. Эля хоть на ребенка зарабатывает. Ребенок все оправдывает, он даже квартальным отчетам смысл придает.

На этой высокой философской ноте ее дернула за руку Вера. Точнее, она запнулась о ноги мужика, вытянувшиеся поперек коридора, и, чтобы не упасть, схватилась за Элю. Хотя Эля сильно подозревала, что Вера нарочно разыграла эту сцену. Якобы упала, чтобы обладателю журавлиных ног стало стыдно. Ну или хотя бы неудобно. И действительно он ноги поджал, даже извинился. Но Вера неожиданно для своей субтильной комплекции злобно хаманула ему в ответ, дескать, «свои грабли при себе держи». Эля хотела поправить, что «грабли» – это обычно руки, а не ноги, но не стала. Такой злобной Веру она не только не видела, что немудрено при их стаже знакомства, но и представить себе не могла. Что с ней? А очередь задерживается. Не судьба сегодня в кабинет попасть. Она уже опаздывает. Шеф с секундомером закипает. Надо бежать.

– Вер, вот зонтик. Мне пора. Хочешь, до остановки вместе добежим. Только быстро.

При быстрой ходьбе и разговор получался быстрый, как будто телеграммами обменивались.

Вера отбила:

– Вот сволочь.

Эля уточнила:

– Кто?

– Мужик этот. С ногами, – исчерпывающе пояснила Вера.

– Они все с ногами, – попыталась разрядить обстановку Эля.

– За всех не скажу, но тот, кто ноги по коридору расстелил, точно гад.

– Да ладно, ну запнулась о его ноги, делов-то.

– Я специально. Хотела ему ноги поломать.

– Да ты, я смотрю, идейная. Главное, что идея сто́ящая, – сказала Эля уже на бегу.