Счастье ходит босиком: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Теть Жень, вы только маме не говорите, что все обо мне знаете. Ей неприятно будет. Я всех подвела…

– Яночка, мама не узнает, что я тебя видела. Ты слышишь меня, девочка? И возвращайся. Поверь, так будет лучше.

На следующий день они сделали задуманное – отсняли радостные поздравления на фоне миланских урбанистических пейзажей. Получилось эффектно и стильно. Женя выложилась по полной. Она знала, что Алла будет демонстрировать этот фильм всему, что движется. Предъявлять в качестве вещественного доказательства счастливой жизни. Комментировать в свойственной ей нагловатой и бравурной манере. Хвастаться дочерью, ожидая стандартных комплиментов в ее адрес. Это ее право. Право юбилярши и право матери, которая не обязана делиться горем даже с близкой подругой.

– Янчик, только, чур, у нас с тобой уговор: тебя снимала подружка, а потом запись ты мне выслала. Просто выслала запись. Меня в Милане не было. Договорились?

– Ни разу не было, – подтвердила Яна.

Женя почувствовала себя шкафом, в котором отныне хранятся скелеты этой семьи.

Фильм произвел фурор. Сначала его посмотрела одна Алла. Убедившись, что мин нет, она принудила всех гостей посмотреть его от начала до конца. Потом еще раз для закрепления впечатления. Громче всех комментировал фильм Гера, и пару раз даже остроумно. Наконец гостей отпустили от экрана, и праздник продолжился в традиционной манере русских застолий – сытно, шумно, с постепенным повышением градуса и неуклонным отклонением от главной темы в пользу анекдотов и политических прогнозов.

Женя пила, танцевала, умничала и валяла дурочку. Ей было легко и радостно за Аллу. Кто сказал, что держать душу нараспашку есть высшая форма дружбы? И вообще, кто возьмется судить, где высшая и низшая формы? Да, Алла не посвящала ее в свои проблемы. Обидно? Но ведь и она держала рот на замке. Они обе «держали фасон». Женя стояла в глазах Аллы на высоком постаменте, сооруженном профессией и верным мужем. В активе Аллы – курганы денег, успешный муж-бизнесмен и дочь. И у каждой свои страхи и боли. Женя боялась старости, оскорбленной безденежьем и одиночеством. У Аллы своя изнанка – измазанный в кубинском шоколаде муж и потерявшая опору дочь.

Откровенность всегда избирательна. Жалобы и слезы, как реки, растекаются по ровной поверхности или стекают вниз. Реки не текут вверх, так уж заведено природой. Жалуются тому, кто вровень или у кого еще хуже. Проблему с дочкой можно судить-рядить с теми, кто знает, как болит душа за неудачного ребенка. Что, кроме общих слов, может сказать Женя, которая «воспитывает страну»? Безденежье обсуждают с теми, кто знает, по каким дням получка. Зачем про это говорить с Аллой? Люди плачут, роняя слезы вниз. Глупо подкидывать слезинки вверх, они все равно наверху не задержатся, упадут на тебя же.

Гуляли в ресторане. Женя решила глотнуть свежего воздуха. От алкоголя ей всегда становилось душно, как будто винные пары сжигали кислород. Спустилась вниз, прошла мимо гардероба, мазнула взглядом ряды качественной одежды Аллиных гостей. Баррели роскошного меха говорили вместо хозяев, что жизнь удалась. Ее шубейка борозды не портила, смотрелась в общем ряду вполне пристойно.

На улице шел мелкий снежок. Женя подставила лицо, прикрыла глаза, приоткрыла рот. Но снег в рот не залетал, стеснялся. Было тихо и свежо, мило и спокойно. И только одна мысль докучала, мешая насладиться этой благостной картиной. Что-то тревожило и не отпускало. Женя вернулась в ресторан, разбудила дремавшую гардеробщицу и попросила поправить ее шубу. Чтобы завернувшуюся изнанку не было видно.

Заспанная тетка выполнила просьбу, спрятала изнанку и ворчливо переспросила: «Все?» Женя удовлетворенно кивнула. Гардеробщица проводила странную женщину неодобрительным взглядом.

Дунькина радость

Дуньку звали не Дунькой, а совсем наоборот – Элеонорой. Точнее, у нее было два имени. Одним – праздничным и заграничным – ее одарили родители в тайной надежде, что на дочке закончится серость, безденежье и какая-то тупая закольцованность их жизни, когда сегодня похоже на вчера так же, как на завтра. Ну сами посудите. «Элеонора отбросила вуаль и смело взглянула в глаза князя». Звучит? А вот «Элеонора сунула ноги в разношенные боты и погнала скотину со двора» – вроде как железом по стеклу. Так родители заманивали перемены, задабривали случай. Заискивали перед судьбой. Через имя пытались пробить окошко в другую жизнь. Искренне веря, что другая – обязательно лучше.

Про другую жизнь им пела Майя Кристалинская. Там было чисто, хрустально и трогательно: нежные женщины и влюбленные в них мужчины. Пейзаж за окном эту идиллию разрушал. Может, поэтому, когда смотрели телевизор, старательно задергивали шторы. В деревне, где жили родители Элеоноры, было много труда, водки, тоски и веселья. Но не того веселья, о котором пел Хиль в своем симпатично-стиляжном «Тро-ло-ло», а громкого, с похабными шутками, угарного, сползающего в драки, переходящие в братания. Детство Элеоноры проходило в советской деревне, еще не знающей, что скоро она станет постсоветской.

Второе имя пришло само. В сельмаге было негусто с выбором, да вообще там было негусто. Чтобы порадовать дочку, родители часто покупали простенькие карамельки, называемые в народе «Дунькиной радостью». Маленькая Элеонора так им радовалась, что вызывала неизменное: «Ну чистая Дунька!» С того и пошло.

С двумя именами жить оказалось очень удобно. Если ребята на улицу зовут, то можно ответить: «Элеонора еще уроки не сделала, нечего ей с вами шастать». А когда скотина не кормлена, то крик столбом: «Где эту Дуньку черти носят?» Она и сама быстро освоилась с двумя регистрами, умело переходя с одного на другой. Первая попытка соседского пацана поцеловать ее была срезана вопросом: «Думаешь, Дуньку нашел?» В мечтах маячил смутный образ стоящего на одном колене мужчины, который в этой неудобной позе откровенно признавался: «Элеонора, без вас мне не жить».

Но мечты мечтами, а жить надо правильно, то есть конспиративно. Прилюдно мечтать следовало о приходе коммунизма. Дунька это понимала не хуже остальных. Вообще она росла сметливой и смешливой. Тему для выпускного сочинения выбрала «свободную», хотя свободы там наблюдалось мало. То есть свобода должна быть правильной, идейно выверенной. Выбор пал на книгу Виля Липатова «И это все о нем», в которой молодой парень боролся с мещанством до того истово, что плохо кончил. Дело завершилось летальным исходом.

Природная смекалка подсказала, что эпиграфом к выпускному сочинению лучше взять не Белинского, а Брежнева, приписав ему пафосную фразу про дух коммунизма, обуявший молодые сердца. Со ссылкой на какой-то съезд. Брежнев такого не говорил, ему в последние годы жизни и говорить-то трудно было. Но Элеонора быстро смекнула, что разоблачать ее никто не будет. Какие к ней претензии? Съезд прошел? Прошел. Мог Брежнев такое сказать? Не просто мог – обязан. А если не сказал, то это его прокол, конкретная недоработка. Элеоноре претила такая халтура, но Дунька пришла на помощь, взяла грех на себя. Кажется, это был единственный элемент творчества в выпускном сочинении. Остальное она списала со шпаргалки, заменив борьбу с фашизмом на борьбу с мещанством. Нет, книжку «И это все о нем» она не читала, но кино смотрела, с красавцем Костолевским в главной роли. При плотно зашторенных окнах, чтобы не вносить стилевой диссонанс между экраном и картинкой за окном.

Окончив школу, выпускники стали паковать чемоданы. Массовый летний исход деревенской молодежи в город – такое же обычное дело, как весенняя посевная. Разные Светки, Ленки и Надьки подались на поиски городского счастья. Девушке с именем Элеонора было категорически невозможно оставаться здесь. Дунька еще могла бы, а Элеонора нет.

Город принял ее равнодушно, по принципу «Живи, раз приехала». Но в молодости и этого достаточно, чтобы радоваться. Между «равнодушно» и «радушно» не такая уж большая разница, когда тебе 17 лет. Разница между институтами тоже казалась несущественной. Пошла туда, куда конкурс оказался проходимым – в институт легкой промышленности. Легкая – не тяжелая, звучит без угроз. Прошла на экономический факультет, что заурядно, но надежно. Брежнев оповестил, что «экономика должна быть экономной». А если не получится? Значит, будет неэкономная экономика, то есть место для работы все равно найдется.

Студенчество началось с выезда в колхоз. Будущих первокурсников отрядили собирать картошку, поднятую на поверхность земли специальной техникой. Техника резала клубни, и душа Дуньки плакала. Но Эля, как стали звать ее в студенческой среде, на такие пустяки не отвлекалась. Нужно в ближайшие несколько лет получить профессию, мужа и квартиру. На сострадание клубням времени не оставалось. Она тянулась рукой за картошкой, а глазами обшаривала однокурсников. Руки находили клубни легко и споро, а вот глазу остановиться было не на чем, точнее, не на ком. Сыновья из правильных семей ушли в торговый институт. Умные парни, разумеется, мечтали стать физиками. Энтузиасты осели в геологическом. В легкой же промышленности всплыл на поверхность сплошной некондиционный материал, да еще и со странностями.

Никогда в жизни она не слышала, чтобы комплимент звучал так: «Вот это вытачка! Необычно до оригинальности. Сама придумала?» Дунька чуть не сказала, что мать на скорую руку застрочила старую рубаху, на глазок. Но Эля вовремя ее одернула, ввернув про иностранный журнал, про модные тенденции. А что? Могло быть в журнале? Вполне могло. А если нет, то это их недоработка, конкретный прокол. Можно сказать, что она не соврала, а выгородила журнал, прикрыла его своим телом. Так благодаря нестандартной вытачке у нее появился первый ухажер – Виктор. Хотя это имя было ему велико, словно на вырост. Однокурсники, будущие технологи одежды, легко подогнали его имя по фигуре, превратив в Витька.

Витек не обижался. Он вообще мало реагировал на внешние раздражители типа холода, голода и звука. Он отзывался только на цвет и форму. Даже телогрейки, в которых собирали картошку, пробудили в нем буйную фантазию. Эля однажды заглянула в его блокнот, который он марал при каждом удобном и неудобном случае, и звонко рассмеялась. Телогрейки были изукрашены цветами и подпоясаны платками. Вообще-то платки на головах носят, это Эля знала точно. Чудак, однако. А красиво, это когда платье как у принцессы. Телогрейка – она и есть телогрейка. Несуразность рисунка поставила крест на интересе к Витьку.

Зато Витек из всех раздражителей мира выделял только Элю, попав в полную эмоциональную зависимость от нее. Она могла ввергнуть его в депрессию простым наклоном головы. Витек был похож на цыпленка, который преданно идет за тем, что увидел первым, когда вылупился из яйца. Хорошо, если это курица, но может оказаться и теннисный мячик. Вылупившись из школьного яйца в студенческий мир, огромный и яркий, Витек уткнулся в Элю, в ее оригинальную вытачку. И оторваться не мог. Эля была для него больше чем первая любовь. Она стала для него частью его биологической цепочки, цыплячьим рефлексом. Эля тяготилась его вниманием. Ей нужен мужчина, стоящий перед ней на одном колене, а не мальчишка, рухнувший сразу на оба. Разница в одну ногу оказалась существенной. И даже предложение он сделал в той форме, что подразумевала отказ: «Ты не выйдешь за меня замуж? Никогда-никогда?» Ответа не требовалось. Он сам спрашивал, сам отвечал.

Но у Витька была квартира, прописка и терпение. Все вместе решило дело. Нет, Эля знала, что без любви замуж выходить нельзя. Очень убедительно писала об этом в школьном сочинении про бой мещанству. Но начались девяностые, когда прежние заповеди летели в тартарары. Столпы прежнего миропорядка собрались в Беловежской Пуще и сообразили на троих, что СССР – огромное красное пятно на карте – лучше заменить веселенькой мозаикой разноцветных государств. Эля подумала, что в новой ситуации особо актуальной становится песня «есть только миг, за него и держись». И схватилась за Витька. На фоне реальной угрозы возвращения в деревню он показался очень даже неплох. И где она найдет лучше? В ее бухгалтерии, куда она попала после института, работали только женщины. К тому же шальные эскизы Витька куда-то посылали, в ответ приходили какие-то дипломы. В воздухе витали фразы, что «этот парень далеко пойдет». Эля решила, что далеко пойдут они вместе. «Вместе весело шагать по просторам, по просторам», – напевала Эля по дороге в загс.

Если бы у теннисного мячика имелись глаза, то однажды он заметил бы, что цыплят сзади больше нет – выросли, исчерпали инстинкт, отрезали его от своей биологической цепочки. Но у теннисных мячиков нет глаз и нет чувств, им все равно. А у Эли глаза имелись. И ей не было все равно. Она видела, что Витек странным образом превратился в Виктора, которого с придыханием приглашают к телефону, зовут то в Париж, то в Суздаль. По мере того, как страна переходила на китайский ширпотреб, на Западе в моду входил «русский стиль». Виктор вдыхал этот стиль в Суздале, а выдыхал его в Париже. От правильного и размеренного дыхания он приобрел уверенность, деньги и славу. Словом, то, что нравится женщинам, которые в сущности везде одинаковые – что в Суздале, что в Париже. Эля это понимала.

А вот Виктор понимал ее с годами все хуже. Хотя, может, и понимал. Но вот принимал с трудом. Однажды Эля купила любимые с детства конфеты, устроилась поудобнее перед телевизором. Виктор все испортил:

– На «Дунькину радость» потянуло?

– Что значит потянуло? Ты говоришь так, будто я в носу ковыряюсь.