Да и что еще я могла сказать, ведь имя это мне мало что говорило. Но Имре был на седьмом небе от восторга и не заметил моей реакции.
— Я хочу, чтобы вы познакомились.
— Мне это не слишком-то интересно…
— Верушка, ты непременно должна с ним встретиться! Со временем будешь гордиться, что знала такого великого музыканта.
— Господи, я горжусь тем, что знаю Имре Кальмана, и с меня вполне достаточно!
— Верушка, но это же совсем другое!.. Джордж Гершвин сегодня вечером впервые исполнит «Рапсодию в блюзовых тонах». Исполнит на моем рояле!
По этому случаю Имре пригласил из Будапешта свою мать, сестер с мужьями. Я была поглощена подготовкой к ужину и давала распоряжения лакею и горничной, как расположить столовые приборы, а как — салфетки.
— Простите, милостивая барышня, — дружно возразили оба, — но до сих пор приборы мы клали с другой стороны тарелки, а не так, как вы велите.
В их тоне я почувствовала нескрываемое осуждение.
— Весьма сожалею, Мари, — решительно заявила я, — но отныне вы станете накрывать на стол так, как велю я.
В тот вечер я впервые встретилась с семьей Кальмана, но мы едва успели перемолвиться словом, так как в центре всеобщего внимания находился Гершвин. Мне он показался непримечательным, но симпатичным человеком. Зато его подруга-блондинка была личностью яркой. Вместе с Джорджем приехали и его брат Айра Гершвин со своей женой Леонорой. Айра в ту пору был импресарио Джорджа, позднее он написал текст оперы «Порги и Бесс».
Все собравшиеся болтали без умолку. Поскольку большинство гостей английского не знали, разговор шел по-немецки — с некоторым русско-польским акцентом: Гершвины были польско-русского происхождения.
Подошла пора ужина, гости откушали. Вскоре после этого Гершвин сел к роялю и исполнил «Рапсодию в блюзовых тонах». Имре пришел в совершеннейший восторг, равно как и все семейство. Молчала одна я, хотя единственная из всей компании немного говорила по-английски.
— Верушка, ну скажи хоть что-нибудь, — обратился ко мне Имре.
Он до самой смерти помнил то, что я тогда сказала:
— У меня такое впечатление… как бы это выразиться… словом, это не настоящие мелодии, к которым я привыкла. По-моему, все это скорее напоминает импровизацию.
Наступила внезапная тишина — давящая, напряженная. Я почувствовала, будто проваливаюсь в ледяной погреб.
— Что с нее взять, она еще ребенок, — оправдываясь, проговорил Имре. — Вдобавок привыкла к моим мелодиям.
Остальные снисходительно подхватили его тон: «Ах, как очаровательно!» Разумеется, для того, чтобы разбираться в подобной музыке, надо слушать ее чаще и больше. Мне поистине претила музыка Гершвина, музыка такого типа, которую любил Имре. Лишь гораздо позднее, уже в Америке, услышав «Порги и Бесс», я изменила свое мнение, но было уже поздно…
На другой день мы всей компанией отправились в кафе «Вестминстер». Огромный зал был забит до отказа страстными поклонниками джазовой музыки и журналистами, которых созвал Имре. Ну, и конечно, любопытной публикой всем не терпелось взглянуть на американскую знаменитость. Большой оркестр исполнил «Рапсодию в блюзовых тонах», и присутствующие встретили ее с таким же восторгом, как накануне семейство Кальман. Только выражение этого восторга было еще более шумным. После концерта Гершвин вынул из кармана серебряную самопишущую ручку и преподнес ее Имре Кальману. Именно этой ручкой от начала до конца написал знаменитый американец партитуру «Рапсодии».
В завершение своего визита Гершвины дали прощальный ужин в честь Имре. Джордж на сей раз вручил ему еще один памятный дар — свою фотографию с надписью: «Моему большому другу Кальману в знак почтения. Джордж».
Мне кажется, мало кто знает, с каким искренним восхищением относился Кальман к музыкальному новаторству, в особенности к мастерам джаза. Мы, например, принимали у себя Пола Уайтмена, руководителя прославленного американского оркестра. Имре пригласил его к нам отведать цыпленка по-венски, зажаренного в сухарях. С тех пор это блюдо стало любимым для Уайтмена.
Меня в ту пору волновали не джазовая музыка и не «Рапсодия» Гершвина, а совсем иные заботы. Будучи иностранкой, я не имела гражданства. Моя мать и я располагали всего лишь «нансеновскими паспортами», которые вручались беженцам. Мне никак не удавалось раздобыть бумаги, необходимые для вступления в брак. Помните, как поет хор в «Королеве чардаша»:
Однако служащие венской нотариальной конторы строго придерживались формальностей:
— Увы, фрейлейн, пока ваши документы не будут в порядке, брак не может быть заключен.
Оказывается, удостоверение беженки и наши с матерью «нансеновские паспорта» официальной силы не имели. С меня требовали представить либо свидетельство о рождении, либо выправленный по всем правилам паспорт, либо вид на жительство и так далее. А где, спрашивается, я могла их взять? Мое метрическое свидетельство, по всей вероятности, сгорело в Петербурге, и кто считался в 1917 году с русскими беженцами? Нас выпихивали из одной страны в другую, лишь бы сплавить подальше. Правда, я не слишком ощутила на себе ужасы и тяготы последних лет войны: самые ранние мои воспоминания связаны с немецкими пансионами да с работой статистки в Берлине. Однако бумаги и справки той поры никакого веса не имели. Правда, они обрели его сразу же, как только представил их Имре Кальман.
— Да-да, разумеется, уважаемый маэстро, рады услужить.
Все мои недействительные справки и бумаги тут же были приняты, и я стала госпожой Кальман. Из нотариальной конторы мы вместе со свидетелями отправились в теперь уже ставший «нашим» ресторан «Опернкеллер». Нас поджидал богатый свадебный стол, уставленный бутылками с шампанским, икрой и всевозможными деликатесами. Лишь я осталась верна своей привычной норме: двум яйцам всмятку и ломтику ананаса. Меню несколько однообразное, зато не вредит фигуре.
Наша совместная жизнь началась со свадебного путешествия на юг Италии с заездом на обратном пути на Ривьеру. Новая жизнь принесла нам обоим трудности и победы, родительские радости и супружеский развод, а также сладчайшие муки ревности.
В то время весь мир облетела песня: «Сегодня вы опять приснились мне во сне…» Мелодию эту пели, играли, насвистывали повсюду, она стала шлягером года. А песня эта — моя. Имре написал ее в мою честь и преподнес мне в качестве свадебного подарка.