Адрес личного счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Н-нет. Потом. Когда встретимся.

— Купи сметаны и масла, — как всегда, безапелляционно.

С тихой ненавистью Завьялов произнес:

— Хорошо. Только спустись вниз. Я не хочу туда к тебе подниматься.

И тут же Завьялов услышал, как за спиной понимающе, на всю комнату, вздохнула Маргарита: «О-хо-хо! Жизнь…»

Когда Завьялов появился в вестибюле института, где работала Лариса, в условленном месте ее, конечно, не оказалось. Пришлось звонить от вахтера, а тот спросил: «По какому вопросу?» — и Завьялов что-то невнятно врал, ему было стыдно, что вот он пришел к жене, а она, такой занятой человек, вынуждена отвлекаться от дела, которому служит. И это чувство еще больше подавило Завьялова, когда она поспешно спустилась к нему со своим «Ну?».

Виктор вздохнул и твердо выговорил:

— Приехал твой Егоров.

Она вскинула голову, что-то живое и тревожное, такое знакомое Завьялову по тем давним временам их любви, промелькнуло в ее глазах, она грустно усмехнулась:

— Ну и что? — Она выдержала исследующий взгляд Завьялова, потом опустила глаза и сильно сжала руки, потому что так вдруг ясно вспомнился дурманный запах маслины и лавочка в институтском скверике… Сейчас уже скверика нет, там стоит новый корпус института… Словом, нет, нет, ничего нет и не может быть, кроме того, что есть: Светланка, ну и… Завьялов… — остальное отрублено навсегда… Насколько человек умеет утверждать, настолько же он обязан уметь отказываться. «Ах, нельзя быть резкой, надо быть гибкой…» — и сколько еще сотен таких вот напевных присказок можно придумать на каждый случай, но нельзя повторять ошибки. «Надо делать новые?..» — а это уже чисто завьяловский вопрос. О, Завьялов, Завьялов!.. Расплата ее и наказание. Но здесь уж — ни звука! То, что есть, как-то приемлемо и уже только поэтому — незыблемо. — Ну и что? — повторяет она вопрос уже наступательно, но Завьялов угадывает, что́ с ней творится, лениво и брезгливо кривятся его губы, он сообщает:

— Ну так я его видал…

…Странно у них получилось с Егоровым… Конечно, тогда она была молода, красива и глупа… глупа… вся жизнь ощущалась как некий непрерывный праздник, и восторг только менялся, был все время новым и новым… конца не предвиделось…

Егоров подошел к ней на первом же институтском вечере. Именно так все и было: только заиграл оркестр, подходит кто-то такой громадный, сильный и добрый… — Егоров, значит.

Разрешите?..

Потом встречались… но как-то неактивно… слишком всего много было вокруг: и впечатлений, и событий, просто некогда было сосредоточиться… а вот на пятом курсе, когда уже диплом писали, вот тогда и пришла та самая весна, и были цветущие маслины над той самой лавочкой, которой ныне нет… и тоже танцевали на вечере, но вдруг все оставили и пошли, пошли сквозь город и так далеко куда-то, что уже и окраины кончились, и ни души вокруг, и было не то что холодно, а как-то остро ознобно, а может, это просто серебристый свет полной луны так действовал на них, и поэтому слова будто вспыхивали внезапным счастливым восторгом: «Ты чувствуешь, да?» — «А ты?» — «Как хорошо, а?..» Они вышли к реке, и тут Егоров вдруг будто захмелел, подхватил ее на руки, легко так, словно и не весила она ничегошеньки, она только-то и обмерла от сладкого ужаса, прижалась к нему изо всех сил… Ну вот тогда, значит, все и было…

Потом она уже вскочила вдруг и принялась хохотать. Так вот, без всякой причины, как ненормальная. Егоров сперва глядел с недоумением, а потом тоже как расхохочется, будто приступ накатил на него, не может остановиться — и все!

И Лариса как закричит на него:

— А ты чего ржешь? Ты доволен, да?.. Все уже получил?

И тут вдруг накатили такие слезы, Егоров и смеяться перестал, а все не мог ее успокоить…

Счастливы они были тогда, что и говорить… И в смехе счастливы, и в слезах, потому что обозначали они тогда только одно — молодость! И только в молодости счастье бывает таким вот ясным и верным… и конечно же, как всякое в нашей жизни такое вот ослепительно ясное и ослепительно верное, оно было-то просто беспомощным все от той же молодости — молодости… от неопытности, от наивности. Да если бы их и предупредили: мол, дорожите-то счастьем своим, держите его двумя руками, ускользнет… — да они бы не поверили и расхохотались, снисходительно похлопали по плечу: «Не понимаете вы, что такое настоящее счастье!» И если б даже им привели вполне конкретные и убедительные примеры, все равно б не поверили: «Так то с другими случалось, а с нами не может, нет. Вы просто не знаете еще, как мы любим друг друга. Это у нас навсегда! Навсегда! Понимаете?.. Нет, вам, наверное, такого не дано понять никогда! У вас, видно, не было ничего такого. Ну что ж… Жаль! Не повезло вам — вот и все!»

И Лариса действительно так истово верила, что весь Егоров принадлежит единственно ей, и так это надежно, так незыблемо… Да что вообще на этом свете может быть прочнее счастья? Что?..

Но стоило Майке Левицкой сказать ей…

Да нет, не так… Майка подошла к ней в буфете, когда там было полно народу, и негодующе выговорила, стараясь, конечно, чтоб все слышали:

— Скажи своему Егорову, пусть лучше не пристает! Такой нахальный — прямо совести никакой нет!

Лариса оставила свой пирожок и кофе, встала и пошла в тот самый скверик, которого теперь уже нет. Сообщение Майки так поразило ее, что она просто растерялась и ничего уже вообще не понимала. То есть чисто умозрительно она могла себе представить, что у Егорова никакой, возможно, любви и нет и все происшедшее накануне легко объясняется двумя такими емкими словами — «просто так»… Но все равно, и у игры ведь есть свои правила! Она просто еще не представляла, как это может быть, что известный ей человек вдруг оказывается подлым ни с того ни с сего. Да если и причина есть, все равно нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!

В этот день она в институте уже не появилась, ходила по знойному городу, и пыльные витрины отражали тусклое пятно ее лица. Она этому пятну объясняла: «Нельзя быть подлым! Нельзя! Нельзя!»

Егорова она стала тщательно избегать. И когда он являлся к ней домой, не выходила. И все же как-то он подкараулил ее в коридоре, она как раз вышла из деканата, и схватил за руку, благо никого вокруг не было.

— Так в чем дело? — закричал он на нее даже с какой-то яростью, возможно и отражающей какие-то его чувства, но Лариса уже не верила ни в какие чувства вообще и потому сурово произнесла:

— Отпусти руку. Мне больно.

Руку Егоров отпустил и оторопело проговорил: