Адрес личного счастья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Завьялов разудало тряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, и уже во все глаза рассматривал Николая.

— Ну так что? — развязно спросил он, снова испытывая чувство явной победы. А полное недоумение, так искренне отразившееся на лице Николая, только подхлестнуло его мысли. Ну какой же все-таки идиот этот Егоров! Он до сих пор не знает, что у Ларисы от него дочь. И что он, Завьялов, вот уже почти десять лет муж Ларисы и отец Светланки. Значит, Лариса так ничего ему и не сказала… Ну так она и не скажет, тут можно не волноваться, она — кремень. Особенно в таком деле. А они поженились, когда Егоров уже уехал… Ну да, все совпадает. И теперь, даже если Егоров случайно встретит Светланку на улице, они прекрасно разминутся и не узнают друг друга. Узнают — это в кино. В жизни такого не бывает. — Чтобы узнать, надо знать! Правда, Егоров? — опросил Виктор и нервно рассмеялся, чем окончательно сбил Николая с толку. Тут же мысленно объяснил ему: «Егоров! Ты — типичный производственник! Ты слишком обыкновенен и прямолинеен. Ты, например, даже представить себе не можешь, каким я стал комиком! Сколько лет мы не виделись? Много, да? Ну так вот! В твоей бесцветной жизни так все было легко, что ты просто не знаешь, как это можно превратиться в комика. И никогда не узнаешь! Все! Будь здоров, старик! В гости я к тебе не приду и панели не согласую! Ну, посуди сам: вы там халтурите, а мы — согласовывай! Нет, так не бывает!»

Завьялов ссутулился и быстро направился к лестнице, но неожиданно остановился и обернулся:

— Какой номер, говоришь, в «Москве?»

Егоров только плечами пожал, дивясь:

— Четыреста шестнадцать.

— Ну так жди меня. В семь. Ты там один?

— Один.

— Прекрасно! Жди в семь.

Разумеется, работать Завьялов уже не мог. Рассеянно перебирал листы ватмана, потом полез в стол и тут же забыл зачем. Все валилось из рук. «Может, отпроситься у начальника да уйти?..» Решил не отпрашиваться. На прошлой неделе он уже уходил так. Получится, что слишком часто. Он встал, вышел в коридор, закурил. Принялся вышагивать в своем закоулке.

Ларисе надо рассказать все. Сейчас же. Мол, так и так, приехал твой Егоров… А если… она уже знает об этом? И они просто сговорились? Чушь собачья! И резервуар, и панели — все подстроено? Так можно додуматься до чего угодно. А звонить нужно немедленно!

С этим Завьялов ринулся в зал, но телефон был занят. С кем-то опять болтала Цветкова. Виктор в изнеможении сел на свой стул, сцепив зубы, ждал, когда же освободится телефон, и слушал, как Таня азартно перечисляет (оказалось — маме!), что она уже купила и что еще надо купить, но она не знает, как это у нее получится, потому что в магазинах не сразу все найдешь, надо ходить, а времени нет, и Сонька, как назло, никак не сошьет ей платье, деньги и материал взяла давно, но пока что одни только обещания, наверное, даже не раскроила….

Завьялов тихо покачивался на своем стуле, держался за виски. «Боже мой, боже мой!»

Прошла ведь, по сути, вся, вся его жизнь! Все, что могло как-то быть, все уже промелькнуло, проехало мимо, промчалось и унеслось… осталось вот только то, что есть: эта контора, этот жалкий стол и вот эти люди, сирые, малые, одни и те же изо дня в день, со своими заботами, — «наверное, она даже не раскроила», — а он среди них, потому что куда же ему деваться, когда все вот так неумолимо и никак не иначе!

Стоп! Не раскисать. Изменить ничего нельзя, надо просто жить, и все. Если смотреть на солнце без защитных очков, можно ослепнуть, а понятнее от этого солнце не станет. Итак, спокойно, сквозь очки; у него, в общем-то, все нормально: работа, зарплата… Даже радость — Светланка! Ну и… Лариса… Почему «ну и»?.. Лариса… Жена. Все нормально. Был счастлив с ней, потом все утихомирилось, вошло в свою колею. Ну-да, ну-да, можно и так, конечно… Все нормально, все нормально, и если каждый день по сто раз повторять, что все нормально, и при этом не свихнуться, так оно и будет нормально… Будет?.. Да! Будет! За спиной — стена, отступать уже некуда. Не стена за спиной. Просто пустота, в которой так легко исчезнуть, свихнуться… А он нужен. Да! Светланке! Он даст ей все, чтоб она так бездарно не проиграла в этой жизни, как он. А как — он?.. Разве он в чем-то виноват?.. Да ни в чем! Это просто ерунда, когда говорят, что человек не может отказаться от своего прошлого! Может! И прекрасно может. Беда только вот… что это прошлое, как правило, начинается тогда, когда и человека-то еще нет. Ну какое, скажите, прошлое у двухлетнего дитяти?.. А что это за человек, которому отроду лет одиннадцать и как он определяет свое прошлое?.. Да стрелять ему из рогатки в это прошлое. Ну, а в тридцать, когда, казалось бы, уже что-то прояснилось с этим прошлым и можно было б отказаться от него в случае чего, тут и оказывается, что, в общем-то, и незачем, ибо все устремления во что-то такое воплотились (или не воплотились), и уже не ты катишь бочку на гору, а она сама тянет тебя вниз с каждым годом все сильнее, успевай только переставлять ноги.

Таня, чувствовалось, уже заканчивает свой разговор с мамой, она объясняла, почему не сможет прийти к ней в четверг, как тут выплыло сообщение, что маме звонил Павел, и Таня с новым азартом приказала не давать ему рабочий телефон ни под каким видом, она его ни видеть, ни слышать не желает, он ей абсолютно неинтересен, а то, что у нее с ним было, давно позабыто, вспоминать же об этом у нее нет никакого желания, тем более что ничего фактически и не было.

Разговору не предвиделось конца. Завьялов глаза открыл, повертел головой и подавил стон. Это все, что было в его силах. Остановить свои мысли он был не в состоянии.

Да! Да! Да! Он не может избавиться от своего прошлого, как бы ни отказывался от него. Оно в нем, оно просто глубинная часть его «я», оно… начавшееся уже тогда, когда он выполз из пеленок и стал различать нечто восхитительное, но еще неясное и неосознанное. Когда же до него стал доходить смысл происходящего, то самые ранние открытия принесли наслаждение. Во-первых, оказывается, что весь этот мир давно уже принадлежит ему; а во-вторых, он своим появлением на свет всех вокруг осчастливил, ибо кого бы он ни встретил, всякий был просто потрясен удачей видеть его — Завьялова-маленького. Ну, это, в общем-то, и понятно. Если даже взрослому человеку окружающие начнут внушать изо дня в день какие-то нехитрые, но приятные его самолюбию соображения, он их рано или поздно примет, а в конце концов и уверует в них, как в нечто очевидное. А если на этом искусственном фоне кто-то отдельный, вдруг окажется, не замечает очевидного, так он просто ненормальный. А тут дитя, которое еще вообще ничего не знает и едва-едва топает по роскошному ковру в громадной квартире, возбуждая изумленный ропот: «Ах, смотрите-смотрите: Завьялов-маленький! Смотрите, смотрите! Это же Завьялов! В нем все завьяловское! Нет, вы только посмотрите!» И это «смотрите-смотрите» изо дня в день, распространяющееся на двор, на улицу, на школу… Можно поверить? Завьялов-маленький в себя поверил. Он сразу же разделил всех взрослых на тех, кто знает, что он Завьялов, и на тех, кто не знает. Те, кто знает, были ему понятны, управлял ими он легко. Хуже было с теми, кто не знает. Они, в свою очередь, также разделялись на тех, кто, услышав фамилию Завьялов, сразу же превращались в «знающих», и на тех, которые с тупым удивлением задавали бездарный вопрос: «Ну и что?» Последних Завьялов научился холодно игнорировать. Но получалось это не всегда. И тогда он уединялся в каком-нибудь закоулке роскошной квартиры и жалел себя: маленький, бедненький мальчик… никто его не любит, никому он не нужен, такой редкий, такой маленький мальчик… Воображение до того ярко разыгрывалось в эти сладкие минуты, что он мог рыдать от несправедливости часами, испытывая наслаждение от новизны ощущений.

Но это «смотрите-смотрите» продолжалось всего двенадцать лет, а потом в один миг все рухнуло и исчезло навсегда. Завьялов-маленький вдруг оказался у своей тетки, где-то совсем в другом городе, огромном и неуютном, где, казалось, вообще никто никого не знает, а о Завьялове даже и не слышали, и мир превратился в сплошной кошмар, казавшийся сном; никак не покидало ожидание счастливого пробуждения. Некоторое время Завьялов холодно недоумевал, но мир и не думал меняться к лучшему.

В школе его очень единодушно возненавидели и в редкий день не били, но это уже потом, когда будни так затолкали его и затуркали, что он, катастрофически поглупевший от страха и боли, утратил все прежние ориентиры и ценности, а в тот первый свой день в новой школе он еще переступил порог незнакомого класса великим триумфатором, имея за спиной немало славных подвигов и побед. И к новенькому еще не успели присмотреться, как он уже поспешил с декларацией.

— Да я… — заявил он ребятам на переменке, — в той своей школе вообще никого не боялся! Меня все боялись!

Девочки, стоявшие у двери чуть поодаль, притихли и навострили ушки, ребята же как-то поникли, и только худой мальчишка в латаных штанах, который стоял как раз напротив Завьялова, вдруг громко высморкался, и все засмеялись. Завьялов же эту хамскую выходку конечно игнорировал, но поскольку внимание слушателей ускользало, он срывающимся голосом выкрикнул:

— Меня даже завуч боялся! Я с Прыщом выходил из класса — дверь ногой открывал, а он хоть бы что!

Да, Завьялов не врал, такой факт был, и Прыщиков, близкий друг Виктора, вскормленный его завтраками, мог бы все подтвердить. Но не было здесь ни Прыщикова, ни того завуча, стоял напротив Завьялова этот, в латаных штанах, которого, как вскоре узнает Виктор, звали Репой (от фамилии Репин), и готовил какую-то новую гадость. Завьялов презрительно отвернулся и был немедленно наказан: ему тут же метко влепили жеваной бумажкой прямо в щеку. От ярости не очень соображая, что делает, Завьялов мгновенно подскочил к Репе и толкнул его в грудь изо всех сил. Тот от неожиданности отлетел почти к самым дверям и растянулся как раз возле девочек. Но пока он поднимался, а Виктор с ужасом пытался представить масштабы содеянного, прозвенел звонок и подошла учительница географии.

— Опять Репин отличается? — спросила она противным голосом.

На следующей переменке весь класс уже знал новость: «После уроков стукалка. Репа с новеньким».

Приобретя первую популярность, Завьялов уже выслушивал чисто технические советы появившихся поклонников, хотя внутри у него обмирало все при одной только мысли о предстоящем. Секунданты сторон торопливо, деловито выясняли кошмарные подробности: «до первой крови» или «пока не ляжет», зловещий поток событий уже нес Завьялова прямо к катастрофе, и он притих, безвольно подчинялся всему, что говорили, а его уже вели в какой-то закоулок за пределами школьного двора, и наконец он увидел противника прямо перед собой, а выхода нет, потому что вокруг нетерпеливые зрители, жаждущие поединка.

Здесь надо отметить, что это была первая драка в жизни Завьялова, и он просто не представлял, что ему надо делать. Поэтому, когда Репа сплюнул сквозь зубы и стал подходить, он попятился, но публика вместо предупреждения за пассивность бесцеремонно пихнула Виктора навстречу Репе, и он ткнулся в него, и тот сразу влепил ему по шее. Было не больно, но страх перед возможной болью заставил Завьялова бестолково и бесцельно махать руками, а Репа тем временем хорошо дал ему по скуле. Зрители только-только вошли в азарт, как вдруг он проворно отскочил от Репы, стал ловить ртом воздух, хвататься за сердце и для убедительности сгибаться.

Репа растерянно оглядывался, а мнения зрителей оказались совершенно разными, и одни орали: «Дай ему еще! Еще! Притворяется!» — другие требовали прекратить, а третьи настаивали на новой «стукалке», которая может состояться, например, завтра.

Завьялов жалко прислонился к дереву, и смотреть на него было совершенно неинтересно, только два или три человека подошли к нему и время от времени спрашивали: «А что, ты больной вообще-то?..» В конце концов этими ленивыми вопросами они таки довели Виктора до исступления, он вдруг разрыдался и бросился на них с кулаками: «Да ведь я же Завьялов! Завьялов!» Они с хохотом разбежались, а он кидал им вслед камни, и это уже потом, когда они к его истерикам привыкнут, ему в ответ на «Я Завьялов! Завьялов!» будут наклеивать на голову липкую бумагу от мух или выливать чернила.