— А по-нашему земля пуще, — доказываетъ мужикъ, съ широкой русой бородой и въ сапогахъ бутылкой. — Мы землей голодуемъ. У насъ по деревнѣ говорятъ:
— Голодное брюхо къ ученью глухо. Прежде брюхо натолкай, а потомъ учи.
— Ну, что съ вашей земли? — возражаетъ рабочій, высокій, рыжій и злой, съ лицомъ энергическимъ и узкимъ, какъ топоръ.
— Безъ воли и землю не ухватишь. Придутъ войска, землю отнимутъ, высѣкутъ, посадятъ, свѣта не взвидишь, вотъ и земля.
— Намъ безъ земли — зарѣзъ, — настаиваетъ крестьянскій депутатъ.
— А мы за волю дадимъ горло перерѣзать, — возражаетъ рабочій пылко и мрачно.
— Сами перерѣжемъ, — поправляетъ сосѣдъ.
— И земля и воля, — примирительно напоминаетъ грузный бородатый мужчина, — все вмѣстѣ.
Въ общемъ, и публика и споръ очень напоминаютъ засѣданія Крестьянскаго Союза.
Два интеллигента тоже завели споръ о землѣ и волѣ. Оба они кадеты, но точки зрѣнія у нихъ разныя.
— Какъ же возможно провести земельную реформу безъ утвержденія свободъ? — говоритъ одинъ. — И населеніе понимаетъ.
— Понимаетъ, да не совсѣмъ, — возражаетъ другой, — не то бы не держался старый строй. А вы дайте населенію вмѣсто теоретическаго поученія — наглядный урокъ фактами.
— Вы хотите земли? Вотъ вамъ земля казенная и удѣльная, монастырская и частновладѣльческая. Такія-то условія выкупа государствомъ. Такія-то условія передачи земли въ руки трудового крестьянства.
— Теперь попробуйте взять эту землю! Нельзя, не даютъ, предпочитаютъ разогнать Думу и править попрежнему.
— Стало быть, безъ свободы и народовластія нельзя добыть и земли.
— Вотъ вамъ урокъ…
Рядомъ говорятъ объ амнистіи.
— Слышали министерскій проектъ? — спрашиваетъ высокій депутатъ съ умнымъ насмѣшливымъ лицомъ.
— Какой? — слушатели сдвигаются ближе.
— Дать широкую амнистію всѣмъ политическимъ преступникамъ, кромѣ трехъ категорій: 1) всѣ, сосланные въ Сибирь; 2) привлеченные къ суду; 3) подвергнутые тюремному заключенію…
Слушатели смѣются.
— Нечего имъ ходить по край воды, — негодуетъ одинъ, — какъ купальщику кругомъ озера. Купаться не хочется, лѣзть надо. Пора имъ спуститься въ эту холодную ванну…
— А то-жъ! — поддерживаетъ грузный полтавскій казакъ, въ длинномъ кафтанѣ, обмотанномъ цвѣтнымъ поясомъ, какъ будто прямо выскочившій изъ гоголевской сорочинской ярмарки: — Оно и по-нашему такъ. Одинъ кумъ тонетъ, другой кумъ смотритъ, кумъ куму говоритъ: — «Не тратьте, куме, силы, спущайтесь на дно!»
Раздается звонокъ, возвѣщающій о началѣ засѣданія. Разговоры прекращаются, кулуары быстро пустѣютъ.
Интересъ къ засѣданіямъ слишкомъ великъ и новъ, чтобы кто-нибудь пожелалъ пропустить даже начало. Въ овальномъ залѣ не осталось ни одного человѣка. Можно подумать, что Таврическій дворецъ пустъ попрежнему.
Засѣданіе открыто. Депутаты расположились на скамьяхъ разбросанными группами. Только кадеты образуютъ болѣе сплоченное ядро. Они помѣстились на крайней лѣвой. Сѣсть лѣвѣе ихъ нельзя, развѣ лѣпиться на стѣну. Но вперемежку съ ними усѣлись многіе представители трудовой группы. Ядро трудовой группы собралось на верхнихъ скамьяхъ, какъ зачатокъ русской «Горы».
Вотъ крупная фигура Пустовойтова, слонобразный Шельгорнъ, огромный и страшный, съ шрамомъ поперекъ лица, и рядомъ съ нимъ Ульяновъ, маленькій, кроткій, задумчивый, мухи не обидитъ, — по опредѣленію своихъ товарищей. Ему, однако, пришлось съѣздить въ Тюмень, а ужъ оттуда въ Петербургъ. Дальше Жилкинъ, высокій, спокойный, рябой. У Жилкина бываютъ приступы краснорѣчія, искренняго и простого, которое исходитъ изъ сердца и потому достигаетъ до сердца слушателей. Недаромъ, Іудушка изъ «Новаго Времени» уже успѣлъ забѣжать впередъ и съ характерной льстивой грубостью отмѣтить молодого растущаго оратора изъ крестьянской группы.
Вотъ Аникинъ, неразговорчивый, всегда чѣмъ-то озабоченный.
Онъ разгарается медленно, но пламя, которое онъ даетъ, горитъ ярко. И звукъ его голоса высокій, подмывающій, какъ труба.
На переднихъ скамьяхъ — депутаты разныхъ партій.