– Что за…
Сюзанна издает звук, похожий не то на вопль, не то на крик. Она сопротивляется изо всех сил, и на мгновение появляется ужасное предчувствие, что она победит. Нож вонзится в плечо Адама, еще глубже, в сердце, пройдет насквозь, и Сюзанна его убьет.
Ее кровь. Снова она будет виновна в пролитии родной крови.
Наверное, осознание этого заставляет ее пошатнуться. А может быть – вполне возможно – Адам просто сильнее. Так или иначе, схватка длилась всего пару секунд. Сюзанна чувствует, как сгибается ее запястье, а потом что-то врезается в живот: кулак, колено, нога. Что бы ни ударило ее, это отбросило ее назад, прочь, она спотыкается и падает на пол. Голова откидывается и ударяется о деревянную панель стола, и несколько секунд она лежит оглушенная, раскинув руки.
Туман рассеивается, Адам смеется от ярости.
– Ты ненормальная.
Нож Сюзанны каким-то образом оказался у него в руке, вместо собственного, который он уронил. Он бросает нож ей в ноги, и Сюзанна пытается отскочить. Нож все равно задевает ее, но она не чувствует, порезал ли он кожу.
– Ты собиралась заколоть меня? – брызжа слюной, спрашивает Адам. – Ты собиралась заколоть меня?
Сюзанна стонет в ответ.
– Ты этого все время ждала? Чтобы я повернулся спиной? Гребаная сука!
Адам подходит ближе, сжимая кулаки. Смех бесследно испарился.
– Где ты взяла нож, Сюзанна? Ты хранишь его в ящике стола? На всякий случай? У тебя что, уже были такие клиенты? Или ты все время с ним ходишь, спишь с ножом под подушкой? – Что-то вдруг приходит Адаму в голову, и выражение лица начинает напоминать улыбку. – Интересно, он тебе для защиты? Или тебе иногда хочется самой использовать нож?
Адам пинает ее в ногу, лежащий рядом нож отлетает в сторону. Сюзанна снова кричит, на этот раз от боли в лодыжке.
– Или… ты принесла его с кухни? Так, Сюзанна? Он что, просто лежал там? Удивлен, что тебе хватило ума захватить его с собой, ты же такая трусиха. Взгляни на себя. Посмотри, какое ты ничтожество.
Сюзанна это понимает. Она представляет себя на полу, сломанную в стольких местах, что не сосчитать.
– Пожалуйста, – говорит она, когда Адам склоняется над ней. Остатки света, проникающего через окно, окрашивают его лицо в призрачный белый, цвет выкопанных костей. – Пожалуйста, – не сдается Сюзанна. – Эмили. Просто скажи мне, что ты сделал с Эмили. Ты… она…
– Она что? Что, Сюзанна? Мертва ли она? Ты об этом спрашиваешь? Умерла ли твоя дочь так же, как и сын?
Слова вырываются, как еще один удар Сюзанне под дых.
– Если я не скажу, ты можешь никогда не узнать, – протягивает Адам. – Потому что у тебя есть шансы не узнать. Есть вероятность, что тебе придется прекратить эту вторую жизнь, так и не узнав, что случилось с твоим вторым ребенком. – Он снова жутковато улыбается. – Должен сказать, мне это нравится: мысль, что тебе придется жить в неведении. Как я жил так долго. Как я был вынужден жить из-за тебя.
Сюзанна садится из последних сил.
– Они тебя найдут, – возражает она. – Поймают. Если ты ничего мне не расскажешь, я пойду в полицию, и они заставят тебя рассказать, где она.
– Ха. Что я отлично умею, так это исчезать. Может, потому, что меня никогда и не было.
Сюзанна издает не совсем человеческий звук. Плачущий, что-то среднее между писком и завыванием.
– Пожалуйста, – умоляет она. – Просто скажи, где моя дочь. Ты своего добился. Правда. Теперь я все поняла. Не наказывай Эмили за то, чего она не совершила. Она еще даже не родилась, когда все произошло!
Адам мрачнеет.
– Я тоже. – Он смотрит на нее, губы кривятся в узкой усмешке. – Ты понимаешь, что даже если найдешь ее, ты не сможешь ее вернуть.
– Что? Что это значит?
– Было так много вариантов, вот в чем проблема, – говорит Адам. – Понимаешь, она сама так захотела. Отчаянно хотела последовать за мной, куда бы я ни повел ее. Я подумывал запереть ее где-нибудь в подвале, как ту девчонку по телевизору. Думал столкнуть под поезд. А как здорово было бы проткнуть ее одним из ножей с крючков у тебя на кухне и оставить ее тело там, чтобы ты его нашла.
Сюзанна стонет.
– Но в итоге я выбрал самый простой путь. Самый очевидный. И боюсь, самый болезненный. Мне почти жаль, что я не увижу твоего лица, когда ты все обнаружишь. Если, конечно, это вообще произойдет.