По сравнению с амбициозной «Историей» его несистематические записки об истории русской науки и просвещения кажутся куда более интересными. Внимание Струве к данной теме было привлечено А.С. Лаппо-Данилевским в годы первой мировой войны. В 1916 году они вместе путешествовали в Кембридж, где Лаппо-Данилевский выступил с лекцией об исторических корнях русской науки. Взгляды этого ученого заинтересовали Струве, втянув его в жаркую дискуссию с Лаппо-Данилевским[71]. В 1921 году Струве сам высказался по данной теме[72], а впоследствии опубликовал множество статей, посвященных ведущим русским ученым.
В развитии отечественной науки Струве более всего занимало ее постепенное превращение из инструмента государственной власти в автономную сферу человеческой деятельности. В то время как западная наука формировалась в клерикальной среде как ancilla theologiae, корни русской науки были исключительно светскими: к концу XVII столетия она сложилась в качестве одного из инструментов государственности, instrumentum reipublicae. Русское государство, исходя из собственных потребностей, привлекало подданных к обучению и приглашало иностранных ученых в академии и университеты. Первоначальное утверждение образования в России происходило в ходе процесса, который Струве называет «культурной колонизацией», то есть масштабного привлечения иностранных специалистов. Но в России вклад государства в развитие образования не ограничивался прямым его поощрением. Возможно, гораздо более важным являлся тот факт, что «рост государства и его могущества создавал и экономическую основу, и широкие и все раздвигающиеся правовые и культурные рамки для научной культуры». Опираясь на произведенные Ломоносовым расчеты потребности России в квалифицированных кадрах, Струве доказывает, что решающим фактором в развитии российского образования оказывалась экспансия государства, которое нуждалось в образованных людских ресурсах и создавало необходимые для этого условия. Важность данного обстоятельства Струве подчеркивает ссылкой на внешне парадоксальный факт: зачастую наиболее впечатляющих успехов в науке и образовании страна добивалась в условиях политической реакции.
Особое внимание Струве обращает на неустанную национализацию русской академической культуры. Императорская академия наук, которая в XVIII столетии насчитывала среди своих членов лишь 32 процента русских (или 26 процентов, если не считать финнов и прибалтов), широко привлекала местных ученых. В XIX веке от двух третей до трех четвертей академиков были русскими по происхождению, а к 1917 году этнический состав академии оказался чисто русским. «Национализация» академической культуры в России зашла настолько далеко, что к началу XX века в некоторых дисциплинах, в частности, в истории, даже наметилась тенденция к обособлению от основного русла мировой науки.
Струве отмечает еще одну важную особенность исторической эволюции русской науки и образования, а именно их прогрессирующее высвобождение из-под опеки политики и становление в качестве самостоятельных сфер человеческого творчества. По его мнению, последним всплеском политических страстей в экономике стала разгоревшаяся в 1890-х годах дискуссия между «народниками» и «марксистами». Сразу после ее завершения экономика как научная дисциплина в России была деполитизирована. После 1905 года уже нельзя было говорить о «марксистах» и «народниках» как экономических школах: различные течения экономической мысли теперь отличались друг от друга по критериям, не имеющим отношения к политике. К революции 1917 года русская наука оказалась полностью автономной и свободной от государства, некогда ее породившего.
В свое время Струве рассчитывал написать монографию, полностью посвященную историческому развитию русской науки[73], но все его достижения на данном поприще состоят из нескольких эссе о ведущих русских ученых. Как правило, публикация очередного такого материала отмечала годовщину рождения или смерти соответствующей личности. Среди них были статьи о естествоиспытателях Н.И. Пирогове (31/12-19а) и Д.И. Менделееве (34/4-1с), историках литературы А.Н. Пыпине (ЗЗ/8-lb) и В.И. Ламанском (ЗЗ/8-lb), историках С.Ф. Платонове (33/1-21а и 33/1-29Ь), В.Г. Васильевском (#659) и Ф.В. Тарановском (#635).
Струве в 1942 году, после освобождения из нацистской тюрьмы
Могила Струве на кладбище Сент-Женевьев де Буа близ Парижа
Он также издал небольшие работы об изучении творчества Пушкина (31/9-19b и 32/12-15) и о новейших течениях в русской историографии (33/1-29Ь). Хотя многие из этих произведений перегружены обилием деталей, взятые в целом, они представляют впечатляющую панораму наиболее значимых и зачастую игнорируемых аспектов культурной истории России.
Из всех исторических работ, подготовленных Струве в последние годы жизни, наиболее впечатляющей представляется написанная накануне второй мировой войны обширная статья о духовных истоках славянофильских взглядов на цивилизацию Запада. Этот материал называется «С.П. Шевырев и западные внушения и источники теории-афоризма о “гнилом” или “гниющем” Западе: изыскания, сопоставления и материалы» (#660). Статья интересна не только благодаря ее теме, но также и потому, что убедительно демонстрирует преемственность мысли Струве. Написанная спустя полвека после появления первой его публикации, она посвящена той же проблеме, которая занимала двадцатилетнего Струве, а именно славянофильскому толкованию России как цивилизации, фундаментально отличной от западного мира и обреченной на особый путь. Опираясь на многочисленные источники, автор доказывает, что ключевые для славянофилов аргументы, с помощью которых они обосновывали упадок западной цивилизации, заимствованы из эпохи европейской Реставрации как в консервативной, так и в социалистической ее разновидности и созвучны типичному для всей Европы ответу на политический и духовный кризис, вызванный Французской революцией. При этом Струве шел еще дальше: он намеревался показать, что идея «разложения Запада», популяризуемая в то время Шпенглером и его русскими эпигонами в лице Бердяева и евразийцев, представляла собой одну из вечных тем интеллектуальной истории человечества, которая имела параллели во времена поздней Римской империи и в Европе после 1789 года. Тогда, как и теперь, столкнувшиеся с грандиозными историческими катаклизмами философы пытались вынести окончательную оценку событиям, свидетелями которых им довелось стать. Последние страницы статьи выражают историографическое кредо самого Струве, в основе которого — оптимистичный агностицизм.
«В своей исторической метафизике Шпенглер исторический кризис Запада на пространстве столетия с 1750 по 1850 г. связывает в некий единый процесс с крушением античного языческого мира, духовно побежденного христианством и физически покоренного варварами. Мы ясно представляем себе теперь как сложен духовно и как многообразен душевно был этот процесс крушения и капитуляции усвоившего эллинскую образованность “вечного Рима” (Roma aetema) пред “покорившими” его христианским “благовестием” и “варварами” разных рас. Здесь исторический процесс смены и усвоения грандиознее того, что пережило человечество в связи с политической и экономической революциями новейшего времени, и сопровождающий этот грандиозный процесс “апокалиптический” хор еврейских и христианских голосов звучит еще ярче и могущественнее, чем смешанный “теократический” и “социалистический” хор, сопровождавший глубокие перемены XVIII и XIX вв. И тем не менее и здесь можно было бы установить интересные и многозначительные точки соприкосновения, показывающие, как люди разных эпох и их “положения” формально-психологически потворяются, хотя на самом деле для истории характерно и существенно именно то, что в ней ничто не повторяется и в этом смысле все ново. Это последнее замечание относится и к тем “апокалиптическим” голосам, которые нам слышатся в самое последнее время и которые одними воспринимаются как “благовестие”, а другими как прорицания новоявленных Сибилл. Люди, даже очень умные, часто хотят своими толкованиями упредить тот всегда лишь после завершения событий начинающийся полет мудрой совы мудрой Минервы, о котором говорит Гегель» (с. 251–252).
Особое место в наследии последних лет Струве принадлежит воспоминаниям о знаменитых политических деятелях его поколения. Он обладал даром точного и детального воспроизведения событий, который в сочетании с тонким психологическим анализом, глубокой начитанностью и знанием исторической подоплеки позволял создавать запоминающиеся портреты современников, многих из которых автор знал лично. Нам остается лишь сожалеть о том, что Струве оставил намеченный им в 1931 году план подготовки собственных мемуаров[74] и ограничился разрозненными заметками. Его воспоминания, вне всякого сомнения, оказались бы куда полезнее общей истории России, работа над которой была столь длительной, напряженной и, по сути, тщетной.
Наиболее заметным мемуарным сочинением Струве стала довольно объемная статья «Мои контакты и конфликты с Лениным» (#626), написанная для журнала Slavonic and East European Review. Тема этой публикации гораздо шире, чем предполагает ее название, поскольку в ней дается общий очерк становления социал-демократии в Санкт-Петербурге 1890-х годов. Если не обращать внимания на то, что автор так и не раскрыл своих политических и идеологических отношений с Лениным, а также на его склонность изображать Ленина той поры в свете начавшихся в 1917 году событий, данная статья может служить весьма основательным введением в предмет и незаменимым источником для каждого, кого интересует среда, в которой формировалась российская социал-демократия. В частности, описывая соответствующий период жизни Струве, я постоянно обращался к этой публикации.
Как бы в приложение к упомянутой статье Струве написал краткий некролог, посвященный А.Н. Потресову, его ближайшему другу со времен социал-демократической юности (#629). Струве питал к Потресову самые теплые чувства даже в то время, когда пути двух политиков разошлись. Симпатии были взаимными, о чем свидетельствует эпизод, сообщаемый историком-меныпевиком Н.В. Валентиновым. Этот случай проливает также свет на обстоятельства, которые тридцатью годами ранее привели к исключению Струве из рядов РСДРП. Весной 1934 года Потресов умирал в Париже (он скончался летом того же года). В то время, рассказывает Валентинов, «я очень часто приезжал наведываться о состоянии здоровья Потресова, и с Екатериной Николаевной было условлено не звонить, а стучать в дверь. После того, как Екатерина Николаевна меня впускала, мы с нею обычно шли в кухню, и там, чтоб Алек. Ник. не слышал, она мне рассказывала, в каком в данный момент состоянии находится здоровье Потресова. В описываемый день она мне сказала, что Струве, узнав о тяжелой болезни Потресова, прислал ему большое письмо с пожеланием выздороветь… Очевидно, в письме Струве было что-то, что очень расстроило Потресова. Екатерина Николаевна мне сказала: “Письмо Струве такое хорошее, такое сердечное, что Александр Николаевич всплакнул”. Когда после этого я из кухни пошел к Потресову, — он о содержании письма Струве ничего не сказал, сказал только, что получил такое письмо, и тут же начал говорить о Струве, какой это умный, знающий и талантливый человек и что “мы его потеряли по нашей вине. Мы его затравили, сознательно отпихивали от себя. В том, что Струве оказался для нас потерянным — виновниками этого Плеханов и Ленин. Мы воспитывались в привитой нам Плехановым привычке поносить каждого, кто хотя бы немного отклоняется от официальных воззрений партии — или взглядов Плеханова”…
Я должен сугубо подчеркнуть, что в этот день Потресов говорил о Струве с поразившей меня теплотой. До этого он называл Струве чуть ли не черносотенцем…Потресов много раз повторил: “По нашей вине Струве ушел от нас. Если бы в партии были здоровые отношения и здоровый дух — Струве по сей день был бы с нами”[75].
В большом докладе о Витте и Столыпине, подготовленном для австрийского симпозиума на тему «Люди, которые творили историю» (#618), Струве оценивает выдающихся государственных деятелей царской России, опираясь на личные наблюдения.
О Витте ему приходилось писать и раньше, в 1915 году; то был обширный некролог (#485), теперь прилагаемый к докладу. Струве считает Витте политическим гением, наиболее выдающимся политиком, рожденным императорской Россией с 1801 года. В то же время он отмечает, что политическим инстинктам Витте не хватало познавательной базы: этот политик был невеждой. «Когда я впервые встретился с Витте, — вспоминает Струве, — самое сильное впечатление на меня произвело довольно странное противоречие: в этом человеке государственный гений сочетался с отсутствием подлинного образования»[76]. Далее он обличает Витте в беспринципности и моральной слепоте. Еще в 1915 году Струве писал следующее: «Когда он становился лицом к лицу с общими вопросами политики, он не способен был восходить к моральным основам таких вопросов. Оттого такие великие вопросы русской жизни, как община, университет, земство, превращались под его руками в материал для интриг, для “ходов”, при которых какие-либо общие начала и даже интересы родины и народа стушевывались перед борьбой за власть и влияние»[77]. В целом, по мнению Струве, наилучшим образом Витте характеризует английское слово «авантюрист» — или, что более точно, «авантюрист в чиновничьем мундире».
Столыпин относился к совершенно иному типу: «Ббльшую часть своей жизни он провел, выполняя обязанности чиновника, но при этом чиновником-бюрократом не стал. В отличие от Витте не превратился он и в “авантюриста в чиновничьем мундире”. Так и не сделавшись чиновником, Столыпин предстает перед нами как “служилый человек”, “servitor* в средневековом смысле слова, инстинктивно преданный его императорскому величеству и столь же инстинктивно придерживающийся сословных традиций. Для Столыпина лояльность короне и своему сословию оформилась в морально-политическое кредо»[78]. Струве отмечает способности Столыпина как парламентского оратора и полемиста, присущее ему глубочайшее понимание российских проблем, особенно в сфере сельского хозяйства, и его патриотизм. Не называя этого политика гением и считая его менее одаренным, чем Витте, Струве все же превозносит его как выдающегося государственного деятеля.
Помимо упомянутых публикаций, в журнальных и газетных статьях Струве 20-х и 30-х годов можно найти многочисленные наброски и воспоминания, посвященные менее известным современникам: его друзьям по освободительному движению (например, Ф.И. Родичеву и Д.Н. Шипову), видным борцам с большевизмом (таким, как Борис Савинков), а также различным литературным деятелям. В целом эти материалы составляют весьма ценный источник биографической информации о выдающихся русских конца царской эпохи.
Так случилось, что в сентябре 1938 года, во время мюнхенского кризиса, Струве оказался в Лондоне. Сговор поверг его в отчаяние. Он не мог понять, почему французы и англичане принесли одного из своих союзников в жертву человеку, который был явно безумен. Мюнхенские уступки, полагал Струве, лишь разожгут аппетиты Гитлера и одновременно помогут ему склонить на свою сторону колеблющегося Муссолини. Зимой 1938–1939 годов он пришел к убеждению, что всеобщая европейская война неизбежна[79]. Гитлер и Муссолини полны решимости «сокрушить» демократии; они не остановятся, пока не добьются своего: все их шаги, направленные на успокоение Запада, являются лишь тактическими уловками. Струве очень хотел донести свою точку зрения до людей, облеченных властью, но на Западе у него не осталось практически никаких контактов. Тогда он решил связаться с Самюэлем Хором, одним из советников Чемберлена, с которым был знаком по совместной работе в годы первой мировой войны. В марте 1939 года он направил Хору пространное и несколько бессвязное послание, которое Глеб Струве перевел на английский[80]. В нем выдвигались следующие тезисы:
1. Современным демократиям противостоит смесь индивидуального безумия (психопатическая личность Гитлера) и «массовый психоз» «великой культурной нации», попавшей под его воздействие.
2. Англия должна попытаться вбить клин между германской нацией, организм которой остается в основном нетронутым болезнью, и ее сумасшедшим вождем; данная цель требует самого решительного вмешательства во внутренние дела Германии.
3. Дальнейшие уступки Германии неприемлемы: Мюнхен упрочил положение диктаторов и, следовательно, весьма усложнил задачу по вбиванию клина между ними и их народами.
4. Европейский кризис является следствием русской революции, ибо большевизм, фашизм и нацизм связывает глубокое родство. «Идеологически, т. е. социально и политически, Ленин — Сталин с их большевистским режимом и Гитлер и Муссолини с их режимами, несмотря на различие тактики и даже видимых политических целей, представляют не только родственные, но и прямо тождественные по основному смыслу явления. Ленин родил Гитлера и гитлеризованного Муссолини…»
5. Западным демократиям необходимо выступать против антидемократических, «социалистических» государств единым фронтом: они не должны заключать союз со Сталиным против Гитлера, поскольку между этими диктаторами почти нет разницы.
Разумеется, это послание не имело никакого эффекта. Хор пользовался сомнительной репутацией одного из наиболее упрямых сторонников «умиротворения»: даже год спустя, когда нацисты захватили Польшу, он надеялся, что Гитлер может добровольно уйти в отставку! Но Струве, по крайней мере, был удовлетворен тем, что его предвидение пакта между Сталиным и Гитлером оказалось верным: теперь мы знаем, что эти договоренности были задуманы в апреле 1939 года, в то самое время, когда Струве писал письмо Хору. После того как соглашение было предано гласности, он с нескрываемой гордостью писал друзьям, что его предсказания сбылись с небывалой точностью[81]. В определенном смысле Струве был даже рад тому, что Сталин и Гитлер оказались в одной компании; он надеялся, что открытый конфликт между демократиями и тоталитарными государствами (нацистской Германией и Советским Союзом) приведет к освобождению его родины.
Он лихорадочно следил за ходом «битвы за Англию»: стойкое сопротивление британцев и последующий отказ Германии от планов вторжения возродили его оптимизм. Он полагал, что поражение немцев станет поворотным пунктом в войне и отстаивал эту идею вопреки большинству русских эмигрантов в Белграде, считавшему такой сценарий явно абсурдным. Это большинство не скрывало своих пронацистских симпатий. Через несколько дней после немецкого вторжения в Польшу, положившего начало второй мировой войне, Струве выразил свое негодование по поводу позиции белградских русских в письме к Маклакову. Упадок и разложение среди местных эмигрантов, писал он по-французски, приобретают «des formes vraiment dégoûtantes et révoltantes justement en connection avec les événements tout récents» («формы на самом деле отвратительные и вызывающие именно в связи со всеми недавними событиями»)[82].
6 апреля 1941 года война пришла в Югославию. Германская армия форсированным маршем пересекла границу; этому предшествовали воздушные налеты на югославские города. Невзирая на частые сигналы тревоги, Струве продолжал свои ежедневные походы в Национальную библиотеку, за многие годы сделавшиеся привычными. Он шел нетвердой походкой, сутулясь, длинная борода прикрывала грудь, — пока какой-нибудь дворник, опасаясь за его жизнь, не втаскивал старика в подворотню. Но библиотеку скоро разбомбили, и нужда выходить на улицу отпала. В огне бомбардировок погиб и оригинальный вариант рукописи его «Истории».
20 апреля части вермахта вступили в Белград. Вскоре после этого в городе появились гестаповцы со списками политиков и интеллектуалов, подлежащих аресту, а во многих случаях и «ликвидации». В одном из таких списков было имя Струве. По его собственному мнению, причиной ареста, состоявшегося в мае, стали нападки на крайне правого эмигрантского деятеля Н.В. Краинского[83], но, насколько нам теперь известно, Струве и прежде числился в гестапо приверженцем левых. Против него не выдвинули никаких обвинений, и поначалу Струве думал, что немцам известно о его антинацистских настроениях и переписке с Хором. Потом он с облегчением узнал, что обвиняется лишь в дружбе с Лениным и содействии большевистской революции. Позже Струве говорил друзьям, что если бы в гестапо спросили о его отношении к «третьему рейху», он не стал бы лгать[84].
[71] 26/6-7Ь. См. также английское издание лекции Лаппо-Данилевского: J.D. Duff (éd.). Russian Realities and Problems. - Cambridge, England, 1916. - P. 153–229.
[72] Эта работа была опубликована лишь в 1926 году: 26/6-7Ь.
[73] См. интервью с Л. Львовым: Россия и славянство. — № 38. - 17 августа 1929. — С. 3–4.
[74] Письмо Струве к Маклакову, 28 октября 1931.
[75] Письмо Валентинова к Николаевскому, 19 августа 1954. - Nikolaevskii Archive. - Hoover Institution. - Stanford, California. Данный документ любезно предоставлен мне А. Бургиной.
[76] #618/264.
[77] #485/130-131.
[78] #618/268-269. О Столыпине см. также: 26/9-26.
[79] Письмо Струве к Цурикову, 12 января 1939, и к Маклакову, 30 марта 1939: «Я смотрю, если угодно, пессимистически на положение вещей: на мой взгляд, «тоталитарные» государства зашли слишком далеко и отступить уже не могут… Нужно готовиться к наихудшему».
[80] Черновик этого письма принадлежит профессору Глебу Струве; см. также относящиеся к тому же периоду выдержки из его переписки с отцом, содержащие резюме послания: Записки русской академической группы в США. - III. - 1969. — С. 125–152.
[81] Письма Струве к Маклакову, 5 сентября 1939, и к Цурикову, 7 декабря 1939.
[82] Письмо Струве к Маклакову, 4 сентября 1939.
[83] Об этом мне рассказывали белградские друзья Струве.
[84] Интервью с профессором Острогорским.