В середине сентября 1925 года в Париже прошла конференция по подготовке большого форума русской диаспоры — Зарубежного съезда. Струве, отправившийся в Прагу, чтобы повидаться с семьей на летних каникулах и заболевший там, не принял участия в мероприятии, но прислал проект платформы, вокруг которой можно было бы организовать дискуссию. На этой подготовительной встрече были представлены около сотни эмигрантских организаций самого широкого политического спектра. Два заметных исключения составили милюковский Демократический альянс и Русский монархический союз. На глазах у присутствовавших разворачивалось знаменательное действо. В зале рядом сидели бывшие министры и бывшие террористы; «люди, прежде швырявшие друг в друга не только грязь, но и бомбы, теперь аплодировали друг другу»[107]. Учитывая разнородный состав делегатов, учредительная встреча прошла в редкостной гармонии. В завершение конференция наметила проведение съезда на апрель 1926 года и избрала Струве in absentia председателем организационного комитета, состоявшего из семидесяти двух членов. Вернувшись в Париж в октябре, Струве принялся за работу, которая, по-видимому, поглощала большую часть его свободного времени в последующие шесть месяцев.
Накануне съезда в эмигрантских общинах по всему миру прошли выборы делегатов. Монархисты продемонстрировали свое влияние, заручившись большинством в двух крупных центрах эмиграции — в Германии и Югославии. Их присутствие, однако, вовсе не означало, что съезд выскажется в пользу восстановления монархии. Его организаторы твердо решили, что независимо от делегатских предпочтений форма правления освобожденной России будет определена волеизъявлением избирателей. В данном вопросе Струве и великий князь были единодушны.
Зарубежный съезд русской диаспоры открылся в 14 часов в воскресенье, 3 апреля 1926 года в отеле «Majestic»[108]. Здесь собрались около четырехсот делегатов из почти всех европейских государств (по некоторым причинам не была представлена Венгрия), а также с других континентов. Русские изгнанники никогда больше не проводили столь масштабного форума; можно утверждать, что после разгона в январе 1918 года Учредительного Собрания Россия вообще не знала подобных мероприятий. Среди присутствовавших были бывшие царские чиновники, церковные иерархи, ученые, журналисты, предприниматели, студенты. Прибыли также делегации от казаков и нескольких этнических меньшинств, включая одного представителя русских евреев (который, однако, покинул съезд до его завершения). Приверженцы Милюкова, как и великого князя Кирилла, бойкотировали событие, но из-за раскола в рядах монархистов некоторые из них все-таки появились в зале заседаний. Представительство оказалось достаточно широким для того, чтобы оправдать ожидания организаторов форума. Уже одно то, что им удалось собрать под одной крышей столь пестрое русское общество, было знаменательным событием. Сбылась давняя мечта Струве: русские всех политических направлений забыли о разделявших их разногласиях ради России. То, что не удавалось до 1917 года, наконец, пусть на какой-то краткий миг, свершилось в изгнании.
Несмотря на кажущуюся гармонию, трения между деятелями «старого режима» и интеллигенцией время от времени все же прорывались на поверхность. Началось все с первого заседания, на котором предстояло избрать председателя съезда. Струве, руководивший всей подготовительной работой, многим казался наиболее очевидным кандидатом на данный пост, но монархисты, для которых он навсегда остался бывшим марксистом и наставником Ленина, выдвинули собственного ставленника, доктора И. П. Алексинского. Струве заручился поддержкой большинства (232 против 193), но победа его была не прочной. На последующих заседаниях часть правых делегатов, возглавляемая Н.Е. Марковым-вторым, головорезом, прославившимся антисемитскими тирадами в Государственной Думе, нередко нападала на ораторов от «интеллигенции», рождая у собравшихся болезненные воспоминания о самых мрачных днях русского парламентаризма.
Новый председатель выступил с обращением к делегатам, в котором обращал внимание на узы, связывающие русских за границей с русскими под пятой коммунистов, «Россию в изгнании с Россией в страдании». В своей речи впервые с открытия съезда Струве упомянул имя великого князя Николая Николаевича. Как только оно было произнесено, собрание разразилось громкими аплодисментами и приветствиями. Подобное повторялось всякий раз, когда на съезде упоминалось это имя.
В ходе сессий съезду были представлены доклады о ситуации в Советском Союзе, о положении русских в эмиграции, о неотложных задачах, стоявших перед диаспорой. В дискуссиях постоянно чувствовалось самоотождествление эмигрантов с родиной. Подобный настрой был столь всеохватывающим, что в один из дней делегаты, среди которых было много бывших белогвардейцев, единодушно проголосовали за прощение тех своих коллег, кто в годы гражданской войны воевал на стороне «красных». Принятые съездом резолюции также несли в себе дух терпимости; в них не содержалось и намека на стремление к реваншу или реставрации. Вопрос о политическом устройстве освобожденной России не поднимался, поскольку его предстояло решить самому русскому народу. Съезд принял специальную резолюцию по национальному вопросу, обещавшую полное дипломатическое признание не только государствам, уже отделившимся от России в 1917–1918 годах (то есть Польше, Финляндии и балтийским странам), но и, как ни странно, Грузии и Армении, двум приграничным республикам, которые после краткого периода независимости вновь были покорены и включены в состав Советского Союза. Резолюция по аграрному вопросу подтверждала законную собственность крестьян на земли, отобранные ими в годы революции; при этом бывшим владельцам не обещали ни реституции, ни компенсации. Принятые документы соответствовали убеждениям Струве: какими бы ни были их практические последствия, здесь явно не просматривалось «контрреволюционных» тенденций, в которых зачастую обвиняли эмиграцию.
В заключительный день работы съезд с большим эмоциональным подъемом принял формальное обращение к великому князю. Документ именовал Николая Николаевича «его императорским высочеством», «носителем русской государственности» и «славным вождем христолюбивого русского народа», с самых первых дней смуты призванным «возглавить священную борьбу за Родину». Обращение, написанное, вероятно, Струве и представленное делегатам без предварительного обсуждения, съезд принял стоя. После этого в работе форума наступил перерыв, во время которого Струве с несколькими делегатами отправился в поместье великого князя для вручения принятого адреса. Ответ Николая Николаевича был выдержан в стиле императорских манифестов. Он благодарил съезд и просил делегатов сосредоточить все свои усилия на утверждении в России «законности и порядка»: хотя невозможно оставаться безразличными к страданиям русского народа, говорил великий князь, эмигранты все-таки должны воздерживаться от попыток предопределить судьбу страны наперед[109]. Струве и сопровождавшие его доставили манифест в «Majestic». Делегаты встретили документ овацией и аплодисментами.
Последняя (и, как выяснилось, наиболее деликатная) задача, стоявшая перед съездом, заключалась в том, чтобы избрать постоянный совет, которому предстояло работать под руководством великого князя и выполнять его распоряжения. На данной идее отчаянно настаивали монархисты, полагавшие, что если подобный орган не будет создан, то вся работа съезда останется пустым сотрясением воздуха. Возможно, только ради этой цели сторонники монархии согласились работать бок о бок с представителями «интеллигенции». Но делегаты от «интеллигенции», со своей стороны, решительно сопротивлялись созданию совета: они опасались, что новый орган попадет под влияние монархистов, которые с его помощью превратят Николая Николаевича в самодержца в изгнании, а себя — в правительство в изгнании. Струве, как представляется, против создания совета не возражал, но не желал наделения его какой-либо властью и, бесспорно, не хотел, чтобы эта структура стала послушным орудием претендента на престол. Он рассматривал великого князя как символическую фигуру par excellence. Как он отмечал впоследствии, предложения монархистов о «безоговорочном подчинении» Николаю Николаевичу, не имевшему никакого государственного аппарата, были «сугубо бессодержательны и бессмысленны»[110]. Напряжение на съезде нарастало; правые делегаты, до того момента державшиеся в рамках приличий, рвались в драку. В один из моментов Марков, взбешенный несговорчивостью «интеллигентов», вскричал: «Мы рассуждаем спокойно, а там, в России, судят проще: теперь ставят к левой стенке, а потом будут ставить к правой»[111]. Позже он пытался взять свои слова обратно, но эхо его угроз продолжало звучать как в зале заседаний, так и за его пределами — к удовлетворению сторонников Милюкова, почувствовавших, что бойкот съезда был вполне оправдан. Николай Николаевич, которого постоянно информировали о ходе дебатов, отказался поддержать монархистов, вопреки юле большинства, и идея создания совета тихо угасла. Вместо него съезд образовал довольно безвредное и малоэффективное Российское центральное объединение.
Под занавес съезд принял несколько торжественных резолюций, восхвалявших состоявшееся воссоединение патриотических групп. В действительности, однако, ничего подобного не произошло: речь могла идти лишь о незначительном одномоментном примирении. Съезд 1926 года вновь показал, насколько непреодолимы различия между теми, кто управлял прежней Россией, и теми, кто представлял в ней оппозицию. Заделать этот провал так и не удалось. Трагедия дореволюционной России вновь разыгрывалась на эмигрантском микроуровне: здесь тоже существовали только крайности, между которыми зияла пустота.
Струве, игравший в этих событиях ключевую роль, оказался в довольно неприятном положении. Он мечтал о единении эмиграции на общей националистической платформе. Но поскольку левые такую инициативу не поддержали, он был втянут в самое тесное сотрудничество с правыми, в рядах которых оказались наиболее неисправимые — люди, с которыми у него никогда не было общего языка, которые в тайне презирали его и, преуспей они в свержении коммунизма, скорее всего готовые исполнить угрозу Маркова и поставить его к «правой стенке». Что еще хуже, ради таких союзников он отстранился от многих умеренных либералов и социалистов, чьи ценности разделял и с кем чувствовал себя как дома.
В июне 1926 года, спустя два месяца после завершения эмигрантского съезда, Струве отправился в Варшаву. Заявленной целью его визита было участие в Международном конгрессе ученых, в то время как подлинная задача заключалась в установлении контактов с польскими представителями «Треста» и снятии некоторых тревожных вопросов в отношении этой организации.
Ранее Струве не взаимодействовал с «Трестом» напрямую, хотя через Кутепова был неплохо информирован о его деятельности[112]. Несмотря на блестящее завершение российской миссии Шульгина, Струве, по-видимому, терзали сомнения касательно надежности этой тайной организации, от которой теперь столь зависело сложившееся вокруг Николая Николаевича движение. Подобное беспокойство, весьма усугублявшееся решительным отказом «Треста» от терроризма, разделяли и другие — в частности маршал Пилсудский. Сразу же после совершенного им в мае 1926 года государственного переворота Пилсудский приказал начать расследование деятельности «Треста», с которым польская разведка установила тесные рабочие отношения. Не исключено, что поездка Струве в Польшу была связана с озабоченностью Пилсудского; возможно, он даже действовал по просьбе маршала.
Струве прибыл в Варшаву 22 июня 1926 года [113]. В тот же вечер он должен был присутствовать на приеме для делегатов съезда, на котором ожидали Пилсудского. Собираясь на это мероприятие в номере отеля, Струве обнаружил, что забыл сорочку для вечернего костюма; в ходе лихорадочного рейда по близлежащим магазинам он не смог отыскать рубашку нужного размера и решил пойти в обычной, рассчитывая, что пышная борода создаст ему необходимое прикрытие. На вечере он кратко пообщался с Пилсудским, с которым был мельком знаком еще с парижских дней Освобождения. Затем Струве представили некоему Петровскому, человеку, через которого Кутепов поддерживал связь с «Трестом». Струве вручил Петровскому рекомендательное письмо, подписанное Шульгиным; они договорились встретиться на следующий день.
В ходе встречи Струве сообщил Петровскому, что уполномочен открыть «Тресту» доступ к британским или чешским деньгам, но прежде чем это будет сделано, тайная организация должна представить твердые доказательства своей дееспособности. На вопрос Петровского, какого рода доказательства требуются в данном случае, Струве пояснил, что борьбу можно вести двумя разными способами: либо нанося «беспрерывные точечные удары», либо подготавливая «один решающий удар». По всей вероятности, здесь подразумевались индивидуальный террор или полномасштабный государственный переворот. Стратегия второго типа (на которую опирался «Трест») казалась ему непродуктивной, поскольку на деле оборачивалась отказом от активной борьбы. Разумеется, добавлял Струве, секретные вояжи типа шульгинского и дальше будут полезны. Кроме того, он потребовал разъяснений касательно того, какого рода поддержкой «Трест» пользуется в Советском Союзе. Оба деятеля договорились поддерживать контакты, и на следующий день Струве покинул Польшу.
Ответ «Треста», написанный в Москве 26 июня, настиг Струве в Праге 5 июля. Руководители тайной организации сообщали, что если под «беспрерывными точечными ударами» Струве имеет в виду серию террористических актов против Советов, то они будут вынуждены отклонить такое предложение, ибо не верят в эффективность терроризма в борьбе с коммунистическим режимом. В то же время они выражали заинтересованность в финансовой поддержке и желали узнать, на какие суммы можно рассчитывать.
Струве так и не ответил на эту депешу, возможно, из-за того, что ее уклончивость усиливала подозрения. А вскоре появились и иные доказательства его предчувствий[114]. Этим же летом Пилсудский попросил «Трест» добыть для него советский мобилизационный план. Документ, доставленный после долгих препирательств, был подвергнут польскими военными тщательному изучению. Они пришли к выводу, что это — фальшивка. Весной следующего года видный агент «Треста» на Западе признал, что с 1921 года сотрудничает с советскими секретными службами. А затем и вся эта фантастическая история вышла на поверхность. Выяснилось, что «Монархическое объединение», которое на самом деле было основано оппонентами коммунистов, сразу же после создания подверглось «обработке» спецслужбами, превратившись в орудие, с помощью которого они манипулировали монархистской эмиграцией. Обнаружилось также, что славное путешествие Шульгина по Советскому Союзу от начала и до конца было организовано ГПУ[115]. Петровский, с которым Струве встречался в Варшаве как с доверенным лицом Кутепова, оказался высокопоставленным сотрудником советской контрразведки: ответ, переданный им Струве от имени «Треста», был подготовлен в штаб-квартире ГПУ в Москве. Таким образом, все монархическое подполье, с которым консервативные эмигранты связывали такие надежды, исчезло подобно миражу. «Трест» явился одной из наиболее успешных провокаций, организованных советскими спецслужбами в отношении противников режима. Подобно тому как деятельность Азефа в начале века обескровила ряды социалистов-революционеров, «Трест» преуспел в нейтрализации антикоммунистического монархистского подполья, руководимого из Западной Европы. Его работа полностью деморализовала всю консервативную эмиграцию.
Прибыв из Варшавы, Струве задержался в Праге. В течение последующих трех с половиной месяцев он не выполнял редакторские обязанности, навестив парижскую контору единственный раз — в августе 1926 года. В его отсутствие Возрождением руководили Зайцев и его помощники. Струве не баловал газету своими публикациями, а то, что все же писал, выглядело беспорядочным и хаотичным: с июня по октябрь он представил редакции лишь несколько статей, среди которых были материалы о генеалогическом древе его жены, мальтузианстве и чешском историке XIX века Франтишеке Палацком.
Гукасов, разумеется, был раздражен столь продолжительным отсутствием своего редактора: по его подсчетам, сделанным в сентябре 1927 года, за шестнадцать месяцев действия контракта между ним и Струве последний отсутствовал в Париже семь месяцев. Ему также казалось, что Струве не оправдал ожиданий в роли духовного лидера эмиграции. Гукасов хотел получать от него проникновенные передовые статьи, намечающие программу действий, а вместо этого поступали, по его мнению, какие-то безделицы вроде нелепых полемических материалов о кадетской тактике в I Государственной Думе. Наконец, владельца газеты уязвляло и то, что Струве распоряжался изданием как своей собственностью, уделяя лишь поверхностное внимание издателю и его желаниям.
У Струве, в свою очередь, также накопились серьезные претензии[116]. Контракт предоставлял Гукасову исключительный контроль над финансами газеты, вследствие чего Струве вынужден был обращаться к издателю по поводу любых, даже самых незначительных, денежных трат. Эта процедура настолько ему не нравилась, что порой он предпочитал оплачивать мелкие счета из собственного кармана. Жалованье сотрудников редакции было столь нищенским, что некоторые из них добирались до работы пешком, ибо не имели денег на общественный транспорт. По мере того как газета завоевывала репутацию и привлекала читателей, Струве требовались дополнительные ресурсы для расширения деятельности, но Гукасов не желал предоставлять их. В денежных проблемах Струве усматривал не столько скаредность, сколько желание владельца поддерживать полный контроль над газетой финансовыми методами. Он не отрицал своих частых отлучек из Парижа, но категорически не соглашался с обвинениями в небрежности, выдвинутыми против него Н.Н. Львовым, близким к Гукасову членом редколлегии:
«Ни на один день своего отсутствия я не переставал быть главным редактором и политическим руководителем газеты. Другими словами, ни одного дня своего отсутствия я не провел так, как проводят люди на отпуске: я читал рукописи, заказывал и доставал таковые, писал свои “Дневники” и другие статьи, посылал корреспонденции. В дни своего отсутствия я каждый день, а иногда и по несколько раз в день посылал письма и рукописи своему помощнику… Для полноты картины, может быть, Н.Н.Львов навел бы в типографии справку, сколько вечеров и ночей я провел там, наблюдая за выпуском номера и, в частности, участвуя в окончательном составлении первой страницы»[117].
По мере того как отношения между издателем и редактором ухудшались, газета раскололась на две фракции; прогукасовские силы, возглавляемые видным эмигрантским политиком Ю.П. Семеновым, имея на руках все козыри, активно интриговали против Струве, делая его положение невыносимым. По-видимому, затянувшиеся каникулы в Праге летом 1926 года были попыткой вырваться из удушающей атмосферы на рю де Сез.
К ноябрю 1926 года конфликт достиг кульминации. Гукасов информировал Струве через Семенова о своем желании назначить последнего соредактором Возрождения. Наблюдатели, в том числе и сам Струве, сделали вывод, что Гукасов принимает на себя непосредственное руководство газетой. Струве был вне себя от столь бесцеремонного унижения, но ради «дела» решил остаться на своем посту. И хотя на страницах газеты он по-прежнему именовался главным редактором, с этого момента он более не мог в одиночку определять содержание Возрождения; оно теперь подвергалось регулярной «цензуре» со стороны соредактора, которого Струве прозвал «гукасовским экономом по редакционным делам». В политическом смысле газета заметно поправела, полностью растеряв те элементы либерализма, которые привнес в нее Струве. Для увеличения тиража на ее страницах печатались всевозможные сенсационные материалы. Фактически она перестала выражать позицию Струве. В марте 1927 года друг написал ему о слухах, согласно которым Возрождение намеревались прибрать к рукам Марков-второй и Алексинский, вожди непримиримых монархистов-реставраторов. Тот же корреспондент предлагал Струве расстаться с газетой, поскольку она стала слишком реакционной[118].
Струве определенно следовало бы уйти из Возрождения, но он упорствовал и тем самым спровоцировал унизительное изгнание. Сторонники его отставки изводили самого Струве и его ближайшего единомышленника Зайцева, делая их жизнь в газете невыносимой. Статьи, написанные Струве после учреждения соредакторства, становились все более небрежными. В то же время его имя невольно ассоциировалось с материалами, санкционированными Семеновым, которые Струве считал глубоко безвкусными из-за дешевой сенсационности. К лету 1927 года Струве уже не определял содержания газеты: он превратился в чисто номинального руководителя. Наконец, в начале августа того же года Гукасов сообщил ему о намерении передать пост главного редактора Семенову. Струве предлагалось остаться редактором политического отдела, не имевшим отношения к прочим частям газеты. Он оговорил принятие этого унизительного предложения двумя условиями: предоставлением полной независимости в этом новом качестве и разрешением всех разногласий между ним и Семеновым через арбитраж. Семенов, по-видимому, был склонен согласиться, но Гукасов не поддержал его и 16 августа уведомил Струве об увольнении[119]. Последний номер, подписанный Струве, вышел 17 августа 1927 года; уже в следующем номере главным редактором назван Семенов. Здесь же (№ 807 от 18 августа) опубликовано пояснение Гукасова по поводу смены руководства издания, из которого следовало, что Струве бросил газету на произвол судьбы. Ниже печаталось «Письмо редактору» за подписью самого Струве, где говорилось, что с этого момента он более не связан с Возрождением и что некоторые члены редакции, в том числе Зайцев и Ольденбург, также уведомили его о своем желании уйти[120].
Струве воспринял свой уход очень тяжело. Его крайне возмущало то, что с ним обращались как с «наемным писакой» амбициозного богатея-нувориша. Он видел, что газета, в которую он вложил столько сил и которую сумел превратить в респектабельное издание, под влиянием коммерческих соображений превращалась в листок, взывающий к самым низменным инстинктам читателей. Личное достоинство Струве было еще более ущемлено осознанием того факта, что уход из газеты стал последним актом борьбы, которую он вел с 1917 года и знаменем которой стало Возрождение. Как оказалось позже, прощание с редакторской деятельностью завершило долгую общественную карьеру Струве: с политической точки зрения все, что было потом, предстает незначительным и ущербным.
Естественно, поражение Струве не вызвало особой скорби в лагере левых: ничто так не убеждает нас в собственной правоте, как неудачи оппонентов. Газета Милюкова, однако, весьма галантно поддержала Струве[121]. Она защищала его на том основании, что Гукасов, действуя как торговец и пытаясь подчинить своего редактора, посягнул на священные традиции русской журналистики. В то же время Последние новости отмечали, что в конечном счете Струве сам навлек на себя несчастье. Его подвело стремление основать либерально-консервативную газету на монархическом фундаменте: такая стратегия не могла преуспеть, поскольку правые «союзники» ни на минуту не прекращали борьбу против него. В конце концов именно они покончили со Струве. Обхаживая врагов справа, Струве, заявлявший, что отказывающиеся сотрудничать с ним и его новыми друзьями не заинтересованы в борьбе с большевизмом, все более отдалялся от левого крыла эмиграции. Он «был когда-то видным представителем русской общественности и сыграл незабываемую роль в истории политической борьбы против старого самодержавия. Его несчастье заключалось в том, что он согласился сделаться знаменем тех самых политических течений и классов, против которых когда-то с таким успехом — и даже блеском — боролся»[122]. Иными словами, заключал автор редакционной статьи, Струве остался неисправимым немцем, неизменно оказывающимся жертвой слов и формул.
Сам Струве наотрез отказался признавать свое поражение. С помощью Трубецкого он собрал деньги, позволившие ему учредить новую газету, еженедельник «Россия». Его первый номер вышел 28 августа, всего через десять дней после увольнения Струве из Возрождения. В передовой статье Струве заявлял: «Я не ушел из “Возрождения”. Ценою нравственных страданий, мук, оскорблений и издевок, не желая наносить национальному делу вреда, я терпел и дотерпел до конца. А.О. Гукасов и его услужающие меня вытеснили из, а его служащие меня “уволили” от созданного мною дела… Пусть сейчас находятся бестыжие “перья”, которые изливают хамскую радость по поводу того, что Струве — “провалился”. Пусть они смеются над тем, что хамски выброшенный из своего дела духовный его основатель, под их гогот, несмотря ни на что, призывает Зарубежье к политическому единению и освободительному действию. Никаким хамством и гоготом меня не смутят. Никакой лицемерною лестью меня не соблазнят, никаким денежным могуществом не сомнут и не согнут»[123].
Здесь слышатся слова короля Лира: «Вам кажется, я плачу? Я не плачу». Но все же в итоге Струве оказался сломленным.
Глава 10. Последние годы
После расставания с Возрождением у Струве не осталось веских причин, удерживавших его во Франции. Неизменно полагая, что изгнание в славянских странах русскому человеку дается гораздо легче, чем где бы то ни было, он принялся искать работу в Восточной Европе. В марте 1928 года Струве вернулся в Прагу. Если бы у него была возможность выбора, он поселился бы здесь постоянно, но в Чехословакии было трудно найти хорошее место: годом ранее чешское правительство серьезно сократило объемы помощи, оказываемой ученым-эмигрантам[1], и Русский юридический факультет, где он преподавал до отъезда во Францию, находился на грани закрытия. Ситуация в Болгарии казалась более радужной. К тому времени Струве получил очередные приглашения из Софийского университета, который уже пытался предложить ему должность директора экономического института. В апреле 1928 года он отбыл в Софию для обсуждения деталей нового назначения; однако вместо того чтобы отправиться в Болгарию напрямую, сначала посетил Югославию, куда был приглашен для чтения лекций.
Это путешествие оказалось роковым. В Белграде Струве попал в руки энергичной русской журналистки В.М. Самсоновой, которая поселила его у себя дома, занялась организацией всех его встреч и представила его русским и сербским знаменитостям. Из последних наиболее влиятельным оказался Александр Белич, профессор Белградского университета, который позже, в 1937 году, стал президентом Сербской академии наук. Именно Беличу, получившему образование в России, югославское правительство поручило распоряжение средствами, выделенными для русских эмигрантов. Год от года эта сумма уменьшалась, но в 1928 она еще составляла внушительные полмиллиона долларов, значительная доля которых использовалась для финансирования Русского научного института в Белграде. Струве произвел на Белича очень хорошее впечатление; тот не пожалел усилий, убеждая его остаться в Югославии, русской колонии которой, состоявшей по большей части из бывших военных и чиновников, не хватало интеллектуалов. Он предложил Струве профессорскую должность в Русском институте и зарплату югославского ученого того же ранга. Стараясь сделать предложение еще более заманчивым, он пообещал также профинансировать, наряду с Русской мыслью, собственную газету Струве. По словам одного из его белградских друзей, Струве особенно прельстила перспектива возобновления редактирования своей газеты, из-за отсутствия которой он чувствовал себя «подобно птице с подрезанными крыльями»[2]. Теплый прием, оказанный в Белграде его лекциям, которые стали событием в жизни русской общины, помог убедить его. В Софию он так и не поехал, а вместо этого вернулся в Прагу. Летом того же года Струве вместе с семьей перебрался в Белград, который стал его домом на весь остаток жизни, за исключением двух последних лет.
[107] Ibid. - S. 105.
[108] Прозвучавшие на съезде выступления были опубликованы Исполнительно-финансовой комиссией Российского зарубежного съезда: Российский зарубежный сг>езд в Париже. — Париж, 1926. См. также газетные отчеты о работе съезда в Возрождении и Последних новостях за 5-12 апреля 1926. (Освещение события в последней откровенно враждебно, иногда до преднамеренной карикатурности.) Наиболее подробный вторичный отчет предлагает фон Римша: Н. von Rimscha. Russland jenseits der Grenzen, 1921–1926. - S. 107–126.
[109] Возрождение. — № 309. - 7 апреля 1926. — С. 1.
[110] Возрождение. — № 312. - 10 апреля 1926. — С. 1.
[111] 27/12-31а.
[112] 27/10-15а.
[113] Отчет о поездке Струве в Польшу основан на следующей публикации: CJI. Войцеховский. П.Б. Струве в Варшаве. — Возрождение. — № 9. - 1950. — С. 139–149. Ее автор, по-видимому, имел доступ к архиву Ку- тепова.
[114] О крахе «Треста» см.: G. Bailey. The Conspirators. - P. 72–86.
[115] V. Shulgin. How I was Hoodwinked by the Bolsheviks. - The Slaznc Review. - VI. - no. 18. - March 1928. - P. 505–519.
[116] Свои разногласия с Гукасовым Струве изложил в рукописи «Почему и как меня вытеснили из «Возрождения»?»; см. также 28/1-7Ь.
[117] 28/1-7Ь.
[118] Письма И. Ильина к Струве, 18 марта и 25 июля 1927.
[119] Это письмо Гукасова, а также некоторые другие материалы по данному делу см.: Россия. — № 1. - 28 августа 1927. — С. 2–3.
[120] Помимо Струве, К.И. Зайцева и С.С. Ольденбурга, в этом ряду оказались почти все постоянные авторы: В.В. Шульгин, В.А. Лазаревский, Л.И. Львов, Н.А. Цуриков, В.П. Рябушинский, П.А. Остроухое, И.А. Ильин, А.И. Бунге, В.Ф. Гефдинг и П.Д Долгоруков. См.: Россия. — № 1. - 28 августа 1927. — С. 2.
[121] См.: Крах «Возрождения». — Последние новости. — № 2340. - 19 августа 1927. — С. 1; Некролог. — Последние новости. — № 2342. - 21 августа 1927. — С. 2.
[122] Последние новости. — № 2342. - 21 августа 1927. — С. 2.
[123] 27/8-28а. В июне 1936 года Гукасов попытался возобновить рабочие отношения со Струве (письмо Струве к Цурикову, 30 июня 1936), но тот отказался. В 30-е годы Возрождение превратилось в откровенно пронацисгскую газету, приветствовавшую нюрнбергские законы. В письме Маклакову от 30 ноября 1937 года Струве называет свою бывшую газету «клоакой, нечистоты которой представляют изумительную смесь омерзительной подлости с непроходимой глупостью».
[1] С.П. Постников. Русские в Праге, 1918–1928 гг. — С. 80.
[2] Н. Рубинский. Русский Белград до войны. — Русская мысль. — № 317. - 7 февраля 1951. — С. 4–5.