Струве: правый либерал, 1905-1944. Том 2: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Обращаясь к проблеме взаимоотношений между экономикой и иными формами человеческой активности, Струве постепенно отказался от представлений о том, что экономика — это «базис», а все прочее лишь «надстройка». Более того, отталкиваясь от марксизма, он чуть было не впал в противоположную крайность, рассматривая экономическую деятельность в качестве одной из разновидностей культуры, то есть приписывая ей «надстроечные» характеристики. Он полагал, что с ходом времени значимость экономики будет падать. В подтверждение такого предположения Струве ссылался на тот факт, что в примитивных обществах религия и экономика были неразрывно связаны, поскольку первобытные верования носили «заземленный» характер, а дикарь не отделял себя от окружавших его материальных объектов. В подобных обществах право собственности на те или иные объекты и магия были столь тесно переплетены, что невозможно было понять, где заканчивается экономика и начинается религия. Но постепенно религия становилась все более одухотворенной, отстраняясь от сиюминутных проблем и порождая ценности, свободные от экономических резонов. В процессе этого развития, полагал Струве, появилось христианство, в котором он видел акт отторжения от «мира сего» и уход в царство духа, ставящий своей целью спасение души. Сходную эволюцию прошли наука и искусство. Эти культурные формы тоже эмансипировали себя от материального мира, постепенно составив автономную область культуры: «Суть науки или искусства, их функция в психической жизни человека состоит именно в том, что они выводят человека из среды “хозяйственной” деятельности»[59]. Распространенное убеждение в том, что вся жизнь зависит от экономики, проистекает из точно подмеченного, но неверно интерпретированного факта — из огромной роли денег в развитии любых искусств: «Все мы знаем, что искусство стоит дорого. В этой банальной истине выражается зависимость искусства от хозяйственной жизни. Но эта зависимость не может определять содержание ни науки, ни искусства, так же, как ни физический факт движения, ни физиологический факт затраты энергии не определяют собой содержание хозяйственной деятельности»[60]. Наименее всего эта «надстроечная» трактовка культуры была применима к праву, которое Струве понимал в традиционно немецком смысле — как сферу, включающую все политические и социальные институты. Рудольф Штаммлер вполне справедливо уподоблял взаимоотношения экономики и права отношениям содержания и формы[61].

Будучи разновидностью культуры, экономическая деятельность сама подвержена историческим влияниям. «“Экономическое” объяснение истории потому не может быть всеобъемлющим, что само понятие “экономического” (= “экономически рациональному”) есть, так сказать, историческая категория»[62].

В систематической части своих исследований (противопоставляемой методологической части) Струве в основном занимался уточнением базовых экономических категорий, таких, как «производство», «распределение» и, более всего, «ценность». Все три понятия Струве считал бесполезными. По его убеждению, то были реликты донаучного мышления, глубоко укоренившиеся в античной и средневековой традиции и никогда не подвергавшиеся надлежащей критике. Сначала, по примеру самого Струве, я остановлюсь на теории ценности, а затем кратко охарактеризую его взгляды на производство, распределение и некоторые другие понятия экономической науки.

Как известно, классическая школа экономики придерживалась «объективной» теории ценности, согласно которой цена любого товара, предлагаемого на рынке, определялась затратами на его производство — в первую очередь трудовыми. Подобные взгляды, однако, начали выходить из моды в 70-е годы XIX века, когда сложилась школа «предельной полезности», представленная Карлом Менгером в Австрии, Леоном Вальрасом в Швейцарии и У.С. Джевонсом в Англии. Эта школа выдвинула «субъективную» теорию ценности, в рамках которой цены на товары определялись не масштабами производственных затрат, а их полезностью для потребителя. По словам историка, в то время как старая теория ценности выделяла то, что было вложено в товар производителем, данная концепция делала упор на извлекаемое из него покупателем[63].

Школа «предельной полезности» добилась впечатляющего, но не окончательного триумфа. Оставались скептики, которые, даже будучи неудовлетворенными традиционной трактовкой, не считали новую теорию достаточно убедительной. На рубеже XIX и XX веков наиболее решительные теоретики стали задумываться над тем, удалось ли вообще добиться чего бы то ни было, заменив одно понимание ценности другим, и не пришло ли время поставить вопрос о состоятельности самого этого понятия. В рядах скептиков наиболее заметными фигурами были Фр.-Й. Науманн, Ирвинг Фишер, Густав Кассель и, прежде всего, Вильфредо Парето. Не отказываясь от ценности как от инструмента научного анализа, Парето критиковал распространенное наделение данного термина «метафизическими и мистическими» качествами, лишавшее его смысла. Цитируя предлагаемое в одном из научных трактатов определение цены как «конкретного выражения ценности», Парето говорил, что это напоминает ему о реинкарнациях Будды, добавляя, что с равным успехом можно определять кошку как «конкретное проявление кошачности», а воду — как «воплощение принципа текучести». Именно в таком контексте на свет появился пассаж (взятый в качестве эпиграфа к настоящей главе), в котором Парето убеждает экономистов выяснить, скрывается ли за бесконечными флуктуациями цен хоть что-нибудь постоянное и устойчивое, то есть нужно ли вообще понятие ценности[64].

Струве был знаком с работами Парето и других представителей этой школы. Но, по-видимому, ученым, который напрямую подтолкнул его к критике теории ценности, стал малоизвестный венгр О. фон Гёмёри. В блестящей статье, опубликованной в 1897 году, Гёмёри подверг критике политэкономию своего времени на том основании, что она была обременена метафизическими понятиями, унаследованными от философской традиции естественного права. Современная наука, заявлял он, должна заниматься не таинственными причинами тех или иных феноменов, но их проявлениями — лишь в таком случае она станет по-настоящему «позитивной» наукой. Как только это будет сделано, выяснится, что подлинным объектом экономического исследования должна стать не «ценность», но «цена». А первейшей заботой экономистов станет раскрытие законов, управляющих динамикой цен; спекуляции же об укорененности цены в ценности вообще отойдут на задний план[65].

Еще в университете Струве удивляло, насколько большое значение экономисты приписывают категории ценности. Уже в 1894 году в энциклопедической статье, посвященной трудам Тюнена, он отвергал понятие «справедливой заработной платы» на том основании, что объективное ее определение невозможно, ибо оно всегда зависит от субъективных представлений о справедливости[66]. Два года спустя, вникая в затруднения Маркса, касающиеся уточнения понятия «норма прибыли», он обратился к проблеме стоимости. В большом теоретическом эссе, написанном в 1896 году (#40), была предпринята мужественная попытка найти устраивающее марксистов определение «ценности» («стоимости»). Еще через два года Струве вновь обратился к той же проблеме. На этот раз он решил предпринять исследование, которое продемонстрировало бы состоятельность теоремы Маркса, согласно которой стоимость товаров определяется их «социальной оценкой». Однако по мере погружения в тему он, к своему разочарованию, обнаружил, что во взглядах Маркса на данный предмет царит изрядная путаница. В конце концов молодой Струве пришел к выводу, что во все периоды истории свободное формирование цен на открытом рынке опережало «социальную оценку» и предопределяло ее; или, говоря более конкретно, свободный рынок неизменно предшествовал «указной» или «социально фиксированной» цене[67]. Изучению данного вопроса Струве посвятил большую часть 1899 года. Дрейф его мысли чувствуется в заявлении, опубликованном им в январе 1899 года: критики Маркса, говорил он тогда, в первую очередь должны заниматься понятием ценности[68]. Как уже отмечалось, к концу этого года он завершил набросок «критического исследования», посвященного ценности и цене[69]. Быстрый и радикальный переворот в его мировоззрении характеризуется пассажем, написанным в сентябре 1899 года, в котором понятие цены объявлялось историческим предшественником понятия ценности[70]. В марте 1900 года он назвал «фикцией» представления о том, что понятие ценности обладает какой-либо «субстанциальностью»[71].

Все эти свидетельства, запечатленные в работах Струве, позволяют нам говорить о том, что хотя некоторые элементы критики присутствовали в его мышлении и раньше, целостный подход к понятию ценности сложился между осенью 1898 и осенью 1899 года. Поначалу Струве занимался критикой трудовой теории ценности, но со временем, подметив связь между данной теорией и представлениями о ценности, разделяемыми другими экономическими школами, он расширил диапазон исследования, включив в него все существующие концепции, как субъективистские, так и объективистские. Позже, не останавливаясь на достигнутом, Струве пошел еще дальше, сделав предметами своей критики другие основные понятия экономической науки, такие, как производство и распределение. Иными словами, начав с «точечных» нападок на марксистскую теорию ценности, Струве подверг атаке всю теоретическую структуру экономики. В ходе этой «очистительной» работы он формулировал собственную экономическую концепцию, основанную на понятии цены как квинтэссенции экономического процесса.

Как и обычно, критический метод Струве был двояким, историческим, с одной стороны, и аналитическим — с другой. Прежде всего он стремился продемонстрировать, каким образом ценность заняла столь выдающееся место в экономической мысли, а затем с помощью логического анализа пытался показать, почему от такого подхода необходимо отказаться.

По утверждению Струве, понятие ценности было выдающимся примером предрасположенности человеческого интеллекта на определенном этапе его развития приписывать абстракциям реальное существование. Склонность «субстанциализировать» цены, рассматривая их в качестве проявления какой-то высшей силы, прослеживается на всем протяжении классической античности. Вера Платона в то, что цена товаров определяется «разумом» (а вовсе не спросом и предложением), а также убеждение Аристотеля, согласно которому всякий обмен должен быть «справедливым», уже содержали в себе зачатки поздней теории ценности. Потом эти мотивы были развиты Альбертом Великим и Фомой Аквинским, сформулировавшими теорию «справедливой цены». Далее, будучи переименованной в «объективную ценность», «справедливая цена» обрела псевдонаучную легитимацию, став для экономистов-классиков idée fixe. Кульминацией этого процесса явилась трудовая теория ценности Маркса, которая, несмотря на весь свой научный антураж, была прочно укоренена в схоластической традиции: «Для меня совершенно ясно, что Марксова теория трудовой ценности по своему логическому строению много столетий тому назад имела грандиозную аналогию и прообраз в «реалистически» обоснованном схоластическом учении о первородном грехе. Отдельный товар, с точки зрения Маркса, также необходимо участвует в общественной ценности субстанции, как для схоластики отдельный человек участвует в грехе Адама»[72]. В другом месте Струве уподобляет роль ценности в экономической мысли известнейшей фикции раннего естествознания: «Отношение между метафизически-объективной, субстанциальной теорией цены-ценности и эмпирически-субъективной психологической теорией представляет с точки зрения общего типа научной мысли поразительную аналогию с отношением между объяснением горения при помощи знаменитой теории флогистона, или явлений теплоты при помощи теплорода, и современными воззрениями химии и физики на процесс горения и на явления теплоты»[73].

Этой универсальной традиции противостояло другое, менее заметное течение экономической мысли. Для «психологов», «субъективистов» или «номиналистов» «нет ценности вне отдельных конкретных актов оценки, объективирующихся в цене»[74]. Данная школа также опиралась на авторитет Аристотеля, а виднейшими ее представителями в средние века были схоласты Буридан и Николай Орезмий. Представленная ими тенденция, однако, так и не смогла возобладать в экономической мысли и постепенно была смята натиском универсализма.

Согласно Струве, сущность, называемая «ценностью», представляет собой не что иное, как универсальное толкование цены: это — норма (то есть идеальное соотношение товаров в процессе обмена), в то время как цена — это факт («реализованное меновое отношение»)[75]. Таким образом, если для Маркса главной ценностью был труд, для последующих теоретиков в данной роли выступала приносимая товаром польза, то для Струве таковой являлась цена. Как бы отвечая Парето, он настаивал на том, что помимо цены, ни над ней, ни под ней никаких иных реальных экономических феноменов просто не существует. «Ценность есть либо прямой приказ о цене, то есть назначенная, «уставная» или «указная» цена, либо отверждение некоторого множества свободных цен в оценочную среднюю. Ценность, как нечто отличное от цены, от нее независимое, ее определяющее, есть фантом»[76]. «Ценность» бывает либо директивно, либо статистически вырабатываемой величиной: tertium non datur.

Рассматривая первую составляющую этой альтернативы, Струве предпринял пространный обзор административных попыток ценового регулирования. Он ощущал потребность в подобном исследовании, поскольку намеревался опровергнуть тезис одной из наиболее влиятельных в то время школ истории экономики, полагавшей, будто цены устанавливаются решениями государственных органов[77]. Ему хотелось также показать, что цена является наиболее фундаментальным фактом политической экономии.

В ранних обществах, продолжал Струве, доминировала свободная (или рыночная) цена: в таких социальных системах регулирование цен, если таковое осуществлялось, преследовало своей целью обеспечение свободного обмена. (Он, впрочем, признавал, что свою роль в этом деле могли играть как фискальные, так и социополитические соображения: например, желание защитить слабых.) В подтверждение своей позиции Струве ссылается на положения, касающиеся регулирования цен в вавилонском, древнееврейском, германском и арабском праве. Во всех этих случаях он обнаруживает, что цены, устанавливаемые законом, оказывались всего лишь сложившейся на тот или иной момент времени «усредненной» ценой, которую юристы пытались стабилизировать с помощью официальной санкции. В Риме вплоть до III века н. э. свободные цены оставались преобладающими: раннее римское право вообще не касалось ценообразования и даже допускало коммерческий обман. Идею ценового контроля римляне освоили достаточно поздно. Будучи высказанной в рескриптах Диоклетиана, она ознаменовала уникальную в мировой истории попытку регулировать цены на пространствах громадной империи. После завершения царствования этого императора понятие «справедливой» (или «подлинной») цены прочно вошло в правовой оборот. Струве, однако, утверждает, что римские юристы использовали эти концепции не для того, чтобы ограничивать свободный обмен товарами, но с целью более эффективного разрешения споров с участием частных лиц: в действительности римское iustum (verum) pretio представляло собой то, что на современном языке может быть названо справедливой или разумной оценкой имущества ради урегулирования споров о нанесении ущерба. Лишь в средневековой Европе, под влиянием схоластики, «справедливая цена» стала нормативным понятием и начала использоваться в качестве инструмента вмешательства в процесс свободного обмена.

Завершая свой исторический обзор, Струве делает следующие выводы. Во-первых, свободные цены исторически предшествовали регулируемым; во-вторых, последние, складываясь на основе свободных цен, постепенно превращались в формализованный статистический инструмент. Иными словами, «ценность», выражаемая в директивно устанавливаемой цене, выступала производной от свободной цены. Подобный вывод едва ли удивителен, ибо по мысли Струве цена относится к сфере «межхозяйственных» отношений, то есть к тому ряду гетерогенных феноменов, который не поддается окончательной рационализации: «Социальное (властное, начальственное) регулирование цен сводится к ряду попыток — превратить цену из гетерогенического явления, получающегося в результате столкновения множества человеческих произволов, в явление автогеническое, в заранее учтенное и построенное решение воли какого-либо надиндивидуального социального субъекта, субъекта хозяйствования и властвования. История учит тому, что при самых различных формах политического, социального и хозяйственного строя эти попытки плохо удаются. Цена и в самых примитивных, и в довольно сложных условиях хозяйствования и властвования упорно остается в общем и целом гетерогеническим явлением, сопротивляющимся рациональному социальному построению»[78].

Струве заключал, что в XX столетии с его железнодорожными тарифами, регулированием заработной платы и картелями, область экономической деятельности, подверженная регуляции, постепенно расширяется, но вместе с тем он чувствовал, что данный процесс имеет свои пределы. «Ив наше время цена остается все-таки по преимуществу явлением гетерогеническим — и идея полной рационализации цен и всецелого управления их царством представляется фантастической»[79]. В акционировании современных капиталистических предприятий Струве видел блестящий пример синтеза гетерогенических и автогенических элементов ценообразования, а в фондовой бирже — успешную попытку комбинировать рационализацию и спонтанность.

Главным объектом нападок Струве стала так называемая «теория равновесия», господствовавшая в науке конца XIX века (и сохраняющая свое доминирующее положение до сих пор). Согласно ее базовому постулату, цена формируется на том вполне конкретном рубеже, где спрос соответствует предложению, то есть в том перекрестье («точке равновесия»), где «кривая спроса» и «кривая предложения» пересекаются друг с другом. Если данный эквилибриум нарушен, то цена колеблется до тех пор, пока он не будет восстановлен, либо же сделки вообще не заключаются. Концепция «предельной полезности» — родственная доктрина — пытается объяснить, каким образом покупатель формулирует свои приоритеты на рынке, то есть как он добивается того, чтобы «один и тот же уровень затрат обеспечивал один и тот же уровень удовлетворения потребности»[80]. Соотношение спроса и предложения в рассматриваемой концепции определяется всецело в математических терминах.

Впервые Струве обратился к «теории равновесия» в статье, написанной в 1923 году и задуманной в качестве заключительной главы «Хозяйства и цены»[81]. Затем он вернулся к этому предмету в 1936 году, проведя пол года в Статистическом институте экономических исследований в Софии, в богатой библиотеке которого ему удалось познакомиться с научными трудами, недоступными в Белграде, где Струве проживал с 1928 года. Именно в Болгарии он подробно ознакомился с послевоенной экономической литературой, которая в свое время ускользнула от его внимания в силу занятости политикой. Результатом всех этих изысканий стало детальное эссе о «теории равновесия», в котором в полной мере был развит тезис о том, что, подобно объективистским теориям ценности, последняя также несостоятельна концептуально и неприменима практически[82].

Хотя корни этой экономической идеи, подобно многим другим, лежали в сфере схоластики и классической философии, в первую очередь «теория равновесия» представлялась Струве порождением механистической философии XVII–XVIII веков. Сами понятия «колебание цен» и «эквилибриум» показывают, насколько тесно данная концепция была связана с механистическим мышлением. Эту историческую связь Струве иллюстрирует множеством примеров, включая яркую цитату из письма Тюрго Д. Юму, в котором колебания цен уподобляются движениям механизма и применяется сам термин «эквилибриум»[83].

Такая интеллектуальная «родословная» позволяет понять, в чем именно Струве видел главные изъяны «теории равновесия». Последняя усматривает в цене атрибут вовлеченных в процесс обмена предметов, подобно тому, как механика рассматривает массу в качестве атрибута физических объектов[84]. Именно убеждение в том, что цена — это качество товара, в конечном счете сближает нынешнюю «субъективную» теорию ценности с прежней «объективной», несмотря на их кажущуюся несовместимость. Эти концепции различаются лишь в объяснении того, чем обусловлен тот или иной атрибут.

«Эквилибристы» полагают, что участники обмена выходят на рынок со своими представлениями о цене: «личный интерес» позволяет им завышать ее, если они продавцы, и занижать — если они покупатели. «Утверждение о том, что цена формируется в точке совпадения спроса и предложения, само по себе постулирует существование цены как атрибута или проявления спроса-предложения»[85]. Но реалистична ли подобная предпосылка? Так ли функционирует подлинный рынок? Ответ Струве отрицателен. За пределами самого акта обмена, в котором формируются цены, никакого равенства или «равновесия» спроса и предложения просто не существует. Таким образом, кривые спроса и предложения, на которые ссылается «теория равновесия», просто безосновательны.

Струве воспринимал рынок как нечто динамичное и гетерогенное. В момент встречи покупателей и продавцов рынка еще нет: здесь имеют место лишь индивидуальные акты обмена, итог которых определяется психологическими факторами, лежащими за пределами научного анализа Только после того, как оформится последовательность подобных обменов и откристаллизуется ценовая норма, можно будет говорить о рынке. Рынок — это не «топографическое» и не «юридическое» понятие, то есть не место и не учреждение, не какая-нибудь абстракция, устанавливающая цены: это «система реальных и возможных, осуществляемых и предполагаемых актов обмена, которыми производится измерение и непрерывно поддерживается измеримость хозяйственных благ»[86].

«Теория равновесия» пытается искусственно «заморозить» рынок и процесс ценообразования, хотя ни то, ни другое не является статическим феноменом. Если уж в экономике вообще можно рассуждать о каком-либо равновесии, это будет нечто вроде «кинетического равновесия» современной химии[87]. Струве соглашается с мнением Панлэвэ, который, критикуя «теорию равновесия», говорил о том, что «до сих пор уподобление законов экономического эквилибриума принципам статической механики оставалось лишь фигурой речи»[88]. По убеждению Струве, даже на публичном аукционе, в котором Вальрас видел идеальную модель рынка, покупатели действуют, исходя из предпосылки, что цена весьма эластична. В неафишируемом, но важном постулате «теории равновесия», согласно которому цены являются предустановленными еще до начала самого акта обмена, и заключается главный ее порок. «Единая рыночная цена не есть какой-то “идеальный тип” ли теоретическая “усредненность”; это среднее арифметическое всех ценовых предложений, сделанных покупателями и продавцами. Эта средняя величина почти всегда выводится из последовательности индивидуальных цен, не на основе некой “нормы”, но независимо от нее, еще до того, как последняя установилась. Рыночная цена одновременно представляет собой и “норму”, и “факт”. Она является нормой потому, что на основании ее вершатся отдельные сделки. И она — факт, поскольку при совершении таких сделок норма безусловно учитывается…»[88]

Это смешение формальной и фактической стороны дела Струве рассматривал в качестве одной из особенностей экономической деятельности. В силу прежде всего этого обстоятельства понятия и аналитические методы, разработанные в физических науках, не подходят для экономики. В физическом мире вообще нет аналогов процессу ценообразования:

«Понятие равенства (Gleichkeit) отражает некое соотношение, в то время как понятие цены (или ценности) также есть определенное соотношение. Соотношение, передаваемое термином “равенство” (когда мы говорим о процессе обмена), никаким абстрактным образом невозможно оторвать от соотношения, обозначаемого словом “цена” (или “стоимость”). Подобное положение обусловлено и обосновано тем, что обмениваемые объекты (блага), которые приравниваются друг к другу в цене, не просто отождествляются, но в определенном смысле взаимозаменяют друг друга. Они замещают друг друга не потому, что одинаковы, но, наоборот, воспринимаются в качестве равных именно из-за того, что способны заменять друг друга. В материальном мире ни процесс обмена, ни ценообразование не имеют аналогов. В отношении живой и неживой материи «обмен» есть всего лишь “фигура речи”, родившаяся благодаря достижениям экономики. В явлениях обмена и цены перед нами одномоментно и реально раскрывается совершенно уникальная комбинация идеальных (сугубо математических) взаимоотношений: обмена и равенства. В комбинациях abc, acb, bca, cab мы переставляем три элемента с места на место, не приравнивая их друг к другу. Но в процессе прямого обмена, уступая экономические блага за определенную плату, мы не только “перемещаем”» их, но и уравниваем между собой. “Перемещение” в смысле менового оборота всегда суть уравнивание. Равенство спроса и предложения полностью уничтожает спрос. Если в сочетаниях abc и acb b будет отождествлено с с, то перемещение потеряет смысл, ибо abc перестанет отличаться от acb. Комбинация перемещения и уравнивания (eqautio), которая для математики не имеет смысла, образует саму суть обмена и ценообразования. Цена есть своеобразная категория “реальности”, которая зародилась в сфере хозяйствования и не имеет аналогов в других областях бытия…Измерение веса физических тел также основывается на уравнивании (или отождествлении), производимом в ходе соответствующего акта, при котором искусственно фиксируется равновесие. Однако здесь процедура измерения только подтверждает наличие особой разновидности физического равенства (равенства по весу), которое существовало до начала акта измерения и автономно от него. В обмене же экономическое равенство не только констатируется с помощью равенства цен, но и реально достигается. Подобное соотношение между экономическим равенством и экономическим измерением есть соотношение sui generis', именно оно конституирует самобытность обмена и всякого хозяйствования вообще…Только в мире экономики уравнивание и измерение совершаются в процессе одного и того же акта»[90].

Благодаря специфическим особенностям процесса ценообразования вся статическая концепция, рассматривающая покупателя и продавца в качестве пассивных игроков, действия которых заданы уровнем спроса и предложения, оказывается, как считает Струве, недостоверной. Механистический способ мышления тут просто неприменим. «Когда физические системы или химические соединения взаимодействуют друг с другом, они видоизменяются или на их месте образуются новые системы и соединения. Когда спрос и предложение окончательно «соединяются» в цене или посредством цены, они как таковые перестают существовать. То, что изменяется, но, по сути своей, продолжает существовать, есть хозяйства, участвующие в обмене. «Реализованные» блага по-прежнему относятся к хозяйствам, но уже не как факторы спроса и предложения данного рынка, ибо этот рынок уже состоялся»[91]

Его окончательный вывод сводится к тому, что с точки зрения экономической статики «эквилибриум» — довольно «элегантная» логическая и математическая конструкция, которая, однако, «не соответствует экономической реальности и не выдерживает столкновения с нею»[92].

В конечном счете за «ценностью» закрепляется лишь одна легитимная экономическая функция: она служит статистической абстракцией реальных рыночных цен. За рамками подобного применения это понятие бесполезно и должно быть изгнано из экономического словаря как метафизический пережиток.

В своем анализе «производства» и «распределения» Струве пользовался методом очень похожим на тот, который применялся им к понятию «ценности». Здесь он также исходил из представления о цене как фундаментальном факте экономической жизни.

Он полагал, что термин «производительность» в течение долгого времени способствовал смешению двух совершенно разных явлений: создания материальных благ и установления «ценностей» (в смысле цен). Вершиной этой путаницы стало понятие «прибавочной стоимости» у Маркса, в котором «под ценность просто подставляется продукт»[93].

[59] #444/35.

[60] #444/35.

[61] См.: Ричард Пайпс. Струве: левый либерал. — С. 267–269.

[62] #389/476.

[63] Charles Gide. Le Juste Prix. - Paris, 1941. - P. 10–11.

[64] Vdfredo Pareto. L’économie et la sociologie au point de vue scientifique. -Werttheorien. - Tübingen, 1906. - S. 275.Revista di Scienza. - Bologna. - I. - 1907. - P. 302–304. См. также его известный учебник: Manuel d’économie politique. - Paris. - 1909. - P. 205–209,242- 246. Cm.: Eric Roll. A History of Economie Thought. 4th ed. - London, 1973. - P. 412; Rudolf Kaulla. Die geschichtliche Entwicklung der modemen

[65] Der Preis als selbstândige Kategorie. -Jakrbücherfur Nationalôkonomie und Statistik. - Jena. - III Folge. - Band 13 [68]. - (1897). - S. 177–192. Струве цитирует эту статью во многих работах (#450/194; #451/102 прим., 117 прим.; #652/344), называя ее «замечательным исследованием», но, что интересно, в связи с совершенно иными идеями.

[66] #17/289.

[67] #652/345.

[68] #76/49.

[69] #89/297 прим.

[70] #85/ххх; см. также: #86/178.

[71] #89/304.

[72] #447/xxvi. Критики Струве часто ссылались на этот пассаж как на свидетельство его предполагаемой интеллектуальной безответственности.

[73] П.Б. Струве. Хозяйство и цена. — T. I. — Гл. 1. — С. 96.

[74] #447/xxii.

[75] П.Б. Струве. Хозяйство и цена. — T. I. — Гл. 1. — С. 88.

[76] Там же. — С. 96.

[77] Ведущими представителями «государственнической» точки зрения на ценообразование были Рудольф Каулла, Вальтер Лотц и Георг Зим- мель. Струве познакомился с их сочинениями в конце 1890-х годов. Аргументы в пользу свободного ценообразования, впервые намеченные Струве в предисловии к новому переводу «Капитала» в сентябре 1899 года (#85/xxix), получили всестороннее развитие во второй главе первой части «Хозяйства и цены» (#451).

[78] #451/312.

[79] #451/312-313. Струве отмечал в данной связи, что сознательно воздерживается от обсуждения регулирования учетных ставок, поскольку это — относительно недавнее историческое явление.

[80] Формулировка Дж. Р. Хикса. Цит. по: Е. Roll. History of Economic Thought. - P. 405.

[81] #575a. Эта статья вызвала критический отклик А.Д. Билимовича: Два подхода к научной картине экономического мира. — Экономический вестник. — № 3/1 (1924). — С. 3–32. Ответ Струве на эту публикацию см.: #595.

[82] #460.

[83] #460/489-490.

[84] #460/508-512.

[85] #595/36. В работе, написанной в 1908 году, Симьен замечает: «cette théorie, destinée à expliquer la formation du prix, implique cette condition que les prix existent déjà» («эта теория, предназначенная для объяснения образования цены, имплицитно предполагает, что цена уже существует»). François Simiand. La méthode positive en science économique. - Paris, 1912. - P. 200. Сравним со следующим фрагментом Струве: «Объяснение явления цены равенством спрюса и предложения… логически стоит приблизительно на том же урювне, что объяснение равенства углов или сторюн треугольников равенством самих треугольников. Это не тавтология, а, пожалуй, хуже, чем тавтология» (#595/35).

[86] #596/86-87.

[87] #460/519.

[88] Цит. по: St.Jevons. La théorie de l’economie politique. - P. xii.

[88] Цит. по: St.Jevons. La théorie de l’economie politique. - P. xii.

[90] #460/508-509.

[91] #460/512.

[92] #460/506.

[93] #455/7.