Ты - моя зависимость (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всего несколько секунд молчания, казалось бы, тянулись целую вечность, а затем, хозяин притона, всё же, скомандовал гаморреанцам приволочь сюда Тано, причём, приволочь в буквальном смысле этого слова. Ведь, хоть тогрута за время прибытия её спасителя в притон и успела прийти в себя, идти на собственных ногах ей удавалось с огромным трудом.

Миновало ещё несколько длительных, как сама бесконечность минут, прежде, чем «свинорылые» охранники внесли в зал грязную, всю заляпанную песком и кровью, израненную Асоку. Энакину не сразу удалось её разглядеть и в полной мере осознать, что было с его самой любимой на свете, самой родной ученицей. Гамореанцы тащили ту как-то так, будто пытаясь спрятать от него. Но когда охранники, вновь, поравнялись с «царским ложем» Хатта, и церемониально вручили тому цепь, грубо, небрежно, неуважительно бросив Тано на пол, словно какой-то мусор, перед глазами Энакина предстала такая картина, что он едва не потерял сознание от ужаса.

Бедная, несчастная, вся грязная и искалеченная тогрута, словно сломанная кукла, жалко и беспомощно рухнула наземь, с огромным трудом вообще удерживая себя в сознании. Её одежда, тот проститутско-рабский наряд, который в принципе было трудно назвать нормальной одеждой в приличном обществе, была разорвана и сплошь заляпана кровью, какой-то грязью, песком. Её тонкая, нежная оранжевая шея, словно шея какого-то последнего-рас последнего животного была аж до синяков сдавлена грубым, совершенно неуместным и не достойным свободного гуманоида ошейником с цепью, который в данный момент приравнивал положение любимой девушки Энакина к положению некого домашнего питомца, ничтожества, отброса. Её кожа, вся её гладкая, шелковистая кожа сейчас походила на одну большую кровавую рану, ибо огромные, продолговатые «ссадины» от каждого малейшего движения хрупкого, изящного, тонкого тела Тано, вновь, «лопались» обливаясь, казалось, нескончаемыми струйками багряной жидкости. Её руки и ноги, её дрожащие от страха тощие руки и ноги, были в шоке и ужасе прижаты как можно ближе к телу рабыни, как будто в неком невольном желании защититься от чего-то страшного и ужасающего. А её лицо…

Когда жалко и униженно, собирая последние силы, что только были у тогруты, юная наркоманка по велению грубого рывка Хатта, повторно требующего от Энакина непомерную сумму долга, за цепь, попыталась приподняться на руках на четвереньки и взглянуть на бывшего мастера, Скайуокер, наконец-то увидел её лицо… И это было самое страшное на свете, что он только мог себе представить. Её глаза, её полные ужаса и мольбы о спасении глаза, распухли от слёз страдания и неимоверной боли. Её избитое лицо было похоже на один сплошной синяк, и по нему трудно было что-то понять, но Скайуокер чувствовал, сквозь духовную и Силовую связь ощущал, что оно выражало лишь гримасу неподдельных мук. А огромный толстый шрам, проходящий через переносицу, нет, ещё совсем свежая глубокая рана, от излишнего движения вновь засочилась алой жидкостью, безжалостно, обильно заливая кровью изуродованное навсегда лицо. Безжалостно обливая кровью едва не остановившееся от всего увиденного, дрогнувшее сердце Энакина.

Узреть Асоку такой было страшнее самой ужасной пытки в мире, страшнее чем тысяча игл, одновременно вонзившихся в тело джедая, страшнее, чем заживо гореть в лаве Мустафара, и даже страшнее самой смерти. После потери матери, после ухода из его жизни Шми, больше всего на свете Скайуокер боялся, что однажды что-то подобное приключится с кем-то ещё, с кем-то не менее дорогим для него, чем она. Казалось, тогда, когда он держал на руках израненную маму в пустынном поселении тускенов, не было ничего мучительнее, чем смотреть на её страдания, и после смерти Шми Энакин неустанно продолжал молить Силу о том, чтобы никогда в жизни, больше никогда-никогда в этой жизни, ему вновь не пришлось пережить подобного. Нет, скорее, не ему, а его близким и безгранично любимым людям. Каждый день после гибели матери, Скайуокер подсознательно фанатично боялся опять увидеть такое, узреть Падме, Асоку, Оби-Вана, в подобном кошмарном состоянии по вине Энакина, по его недосмотру. И тогда, когда Скайуокер почти смирился с мыслью, что такого, возможно, никогда больше и не будет, Сила вновь сыграла с ним злую шутку. Сила, которая будто хотела, требовала, заставляла джедая выйти за грань дозволенного. Сила, которая раз за разом заставляла его всё больше и больше падать во тьму предаваясь самым низменным чувствам: гневу, ярости, ненависти. Сила, которая, благодаря неимоверным страданиям жалкой, беспомощной, хрупкой и беззащитной Асоки в руках этих уродов, сейчас чрезмерно питала генерала.

Грань реальности и грань разрешённого джедаю в один момент стёрлись из сознания Энакина, лишь только он взглянул в молящие о спасении глаза тогруты, лишь только он увидел её боль, её страдания, её муки, её искалеченное тело и её полуживое состояние. И больше для Скайуокера не существовало никаких преград, никаких запретов и никакой силы во вселенной, которая смогла бы остановить его мстительную, его разрушительную, горящую в душе чёрным, а в глазах жёлтым пламенем ярость. И генерал знал, что ничто уже не спасёт от расплаты этих поганых наркоторговцев, посмевших сотворить с любовью всей жизни Энакина такое, и никто уже не уйдёт отсюда живым, просто не успеет и не сможет.

Питаемая непомерной бурей эмоций тёмная сторона Силы в одну долю секунды полностью захватила власть над разумом джедая и абсолютно поглотила его. Яркое лезвие «карающего» светового клинка громко резануло воздух от мгновенной активации «самого прыгнувшего» в пальцы Энакина оружия. И «кровь полилась рекой», литры крови этих грязных, алчных, отвратительных мучителей-убийц, ломающих чужие жизни ради наживы, в замен за каждую бесценную рубиновую каплю крови Асоки. Больше никогда и никому, они не смогут причинить вреда. Энакин, раз и на всегда прикроет этот мерзкий притон, прикроет самым жестоким, самым зверским и самым садистским способом.

Острейшее синее лезвие безжалостно кромсало и рубило всех, кто попадался Скайуокеру на пути, сейчас он больше не был джедаем он был неконтролируемой, неуправляемой, всё уничтожающей силой, силой тьмы, при встрече с которой люди и гуманоиды падали за мертво, молили о пощаде у его ног и умирали в сильнейших муках. Много боли, много ненависти, много страданий и много смерти. Генерал не щадил никого, ни тех, кто отважно пытался сражаться с ним, ни тех, кто трусливо пробовал сбежать, спасая собственную шкуру. Сейчас он был силой «высшего правосудия», силой, которая «очистит» этот мир от наркотического зла. И трупы один за одним устилали путь Энакина к «великой» цели, становились ступенями на дороге к «справедливому отмщению» за всех тех, кто пал по вине наркоторговцев этого притона, подобно Асоке, а может, даже и больше, за каждую кристальную слезинку, пролитую его «великой любовью». А их крики боли и страдания лишь упоительной, сладостной, невероятно приятной мелодией ласкали его слух. Ради Асоки и за Асоку, Скайуокер готов был мстить бесконечно.

Прошло много времени, и ушло в Силу множество жалких «жизней» самых низменных людей и гуманоидов этой планеты, прежде, чем Энакин осознал, что натворил. С огромным усилием воли он, вновь, смог подавить в себе тёмную сторону, как тогда, в тот раз на Татуине, и почти вернулся к прежнему обыденному и нормальному состоянию, но ему не было жалко… Не было жалко никого из этих притонных мразей и тварей, посмевших посягнуть на неприкосновенное, на его «светлую и чистую любовь», на его девочку, девушку, женщину, на его избранницу всей жизни. Скайуокер понимал, что поступил как подонок, мерзавец, абсолютный сумасшедший маньяк, вообще без каких-либо норм и рамок человечности, но ему было всё равно. Он нёс «великое справедливое отмщение», он «спас» тысячи и тысячи жизней таких вот как Асока невинных жертв наркомании, и он совершенно ни о чём не сожалел. Да, пусть он совершил сегодня грех, множество, бессчётное количество страшнейших грехов, пусть его никогда и ни за что не простит ни общество, ни орден, ни Сила – наплевать, на всё было уже наплевать, главное, чтобы Сила смогла даровать своё прощение ей. И только лишь мысли о ней заставили его вернуться в реальность.

Безразлично по отношению к убитым переступая сквозь трупы отвратных наркоторговцев, работорговцев и их жалких шестёрок, Энакин быстро подошёл к Асоке. Сейчас его не волновало ни что в мире, кроме неё. Только она занимала все его чувства, эмоции и мысли, и только ей в данный момент требовалась его безграничная «целительная» любовь. Едва ли не со слезами взяв на руки всю израненную, изуродованную, измученную и, слабо улыбнувшись, ощутив себя в безопасности в его объятьях, тут же опять потерявшую сознание Тано, Скайуокер, крепко прижал её к себе, настолько крепко, чтобы одновременно и не уронить самое дорогое, что было у него в жизни, и не причинять ей же ещё больше вреда. А затем, с отвращением отбрасывая в сторону останки убитых врагов носкими сапог, бережно понёс юную наркоманку, несчастную жертву, его едва не погибшую любовь домой. Сейчас она, как никогда, нуждалась в его защите, помощи и заботе. И Энакин защитит, спасёт её, во что бы то ни стало, любой ценой, даже если для этого ему придётся «погубить» себя самого – такой была и всегда будет, настоящая искренняя и самоотверженная любовь.

Прошло ещё несколько часов до того момента, когда задорный Головоног, радостно напевая какой-то глупый раз весёленький мотивчик, медленно подошёл к притону. Совершенно не думая ни о чём серьёзном, как и обычно, позитивный наутолан медленно свернул за угол, и от увиденной картины его огромные глаза чуть не полезли на лоб. Вместо привычного шумного и всегда оживлённого пристанища наркоманов Головонога встретило несколько заплаканных, видно выбравшихся, в связи с обстоятельствами, из своих камер тви`лечек, в страхе и ужасе прячущихся и жмущихся по разным углам, благо Энакин так и не убил ни одну из рабынь, и гора трупов, трупов всех тех, кого пронырливый наркоторговец хорошо знал, в том числе и обезглавленного, покромсанного на куски Хатта.

От неимоверного шока и изумления Головоног лишь безмолвно замер на месте, громко присвистнув.

- Какого … Хатта, мать вашу, здесь вообще произошло? – тут же невольно сорвался с его уст вполне логичный вопрос.

Впрочем, обладая достаточным умом, чтобы сразу же понять, что находиться в сией локации долго было крайне небезопасно, порой не к месту весёлый, Головоног лишь поднял обе руки вверх, как-то задумчиво произнеся:

- Эээ… Ладно, пойду-ка я отсюда, - ещё раз внимательно пробежав взглядом по всем убитым «товарищам», наутолан быстро указал пальцами обеих рук в неизвестном направлении, а затем добавил, - Пожалуй, поищу новую работку, наверное…

После чего стремительно поспешил скрыться в багряном закате неизвестности будущего. Так как здесь Головоногу «ловить» уже было нечего.

========== Глава 12. Клятва, Часть 1 ==========

Комментарий к Глава 12. Клятва, Часть 1

Ещё раз извиняюсь за долгое отсутствие продолжения перед всеми читателями.

И спасибо всем тем, кто до сих пор читает, ждёт и любит этот фик!

Добраться до ближайшей частной клиники на спидере в очень короткий срок не составило Энакину большого труда. Хотя, сейчас для него вообще ничто не играло роли и не было важно, кроме весьма и весьма плачевного состояния Асоки. Наверное, потому Скайуокер ни на что вокруг и не обращал особого внимания, думая только о ней, заботясь только о ней, переживая только за неё.

Почему генерал остановил свой выбор именно на частной клинике, было абсолютно ясно и очевидно… Только там Тано могла одновременно и получить самую лучшую помощь, и сохранить конфиденциальность её нынешнего ужасного состояния за отдельную плату (ибо в наркологическом центре тогруту лечили анонимно). А ведь о зависимости Асоки официально не должен был знать никто. А значит, и зафиксировано это документально не должно было быть нигде, иначе, на жизни юной тогруты смело можно было ставить крест, по крайней мере, на нормальной жизни в приличном обществе.

Буквально ворвавшись, словно ураган, с светлое и чистое помещение холла очень дорогой клиники с Асокой на руках, Скайуокер тут же передал её под опеку заботливых и крайне умных механических докторов-дроидов, будто в тумане, не совсем ясно осознавая, что происходило вокруг. Джедай не помнил, как и о чём он договаривался с администратором, не соображал, сколько денег было снято с его безлимитной джедайской карты, то бишь со счёта ордена, предназначенного лишь для затрат, необходимых на миссиях, впрочем, Энакину было абсолютно плевать. Ибо в данный момент самым важным и необходимым для него являлось вылечить Асоку, попытаться спасти то, что ещё можно было спасти от её здоровья и прежней красоты её внешнего вида. А потом было ожидание, долгое и мучительное ожидание секунд, минут, часов, казалось, бесконечного времени, пока медики совершали с его бесценной ученицей все необходимые операции: мыли, обрабатывали раны, погружали в резервуар с бактой и, наконец-то, просто ставили Тано капельницу для выведения наркотиков из организма.

Прошло всего ничего, но Энакин как будто провёл в этом ставшем ненавистным для него «стерильном» коридоре целую неделю, прежде, чем более-менее стабилизировав состояние тогруты, доктора отпустили парочку домой. А дальше… Дальше заботиться о бывшей ученице Скайуокеру предстояло самому. Каждую минуту, секунду, каждое жалкое мгновение их «новой» совместной жизни наблюдать за тем, что сотворила с Асокой её безграничная, всепоглощающая любовь к нему, и это было невыносимо тяжело.

Ещё несколько дней Скайуокеру приходилось заботиться об очень медленно и плохо выздоравливающей Тано, готовить ей еду, кормить, ухаживать, а что самое страшное – лично обрабатывать всё то огромное количество заживающих ран-шрамов, которое осталось на теле юной тогруты после побоев. И смотреть на них было просто немыслимо, нестерпимо трудно, смотреть и осознавать, что все эти ужасные, уродливые напоминания об унижениях, боли и страданиях его безгранично любимой избранницы теперь останутся с ней навсегда. На спине Тано, практически, не было живого места, чуть меньше повреждений присутствовало на груди, животе, бёдрах, ягодицах, руках и ногах, но больше всего Энакина беспокоил шрам на лице. И если для генерала самого подобные пожизненные отметины были не столь критичны, он даже почти не замечал шрама у себя на глазу, то вот как воспримет это Асока, всегда славившаяся своей безупречной красотой, когда окончательно придёт в себя, Скайуокер не хотел даже и думать. Да, Энакин любил её и такой, вообще любой, какой бы она ни была, но не знал наверняка, смогла бы и сможет ли полюбить себя такой сама Тано. А ведь шрам на её лице был невероятно огромен, крайне сильно заметен и, что самое важное, хуже всего поддавался лечению. Хотя Скайуокер и прикладывал все возможные и невозможные усилия, чтобы наиболее тщательно помогать исцеляться своей возлюбленной от последствий её же не обдуманных решений, очень ласково, очень нежно и заботливо ухаживая за ней и при этом, крайне осторожно, не давая тогруте ни единой возможности внимательно рассмотреть себя в зеркале.

Прошло несколько дней после того, как Энакин безжалостно уничтожил притон, и Асока постепенно начинала приходить в себя, возвращаясь в норму. По логике Скайуокер должен был хорошенько отчитать Оби-Вана за такую непростительную ошибку, но ему сейчас было не до того, к тому же, донельзя виноватый Кеноби, очень кстати прикрыл своего бывшего ученика перед советом, буквально вымолив для него несколько так необходимых дней отпуска.

Генерал, как всегда, сидел на кровати Тано и, слегка приспустив тонкие лямки её ночной сорочки с плеч девушки, аккуратно, очень легко и мягко наносил лекарство на уже почти затянувшиеся раны на её теле. Его пальцы едва ощутимо касались неровной оранжевой кожи, плавно передвигаясь по ней, будто ощупывая каждый изгиб изящного тела бывшей ученицы, при том мастерски стараясь не причинять ей боль. Асока молчала, лишь податливо подставляя нужные участки под заботливые пальцы её возлюбленного. Тано было нечего сказать, да и говорить о глупейшей ошибке в своей жизни как-то не хотелось.

И как она только могла поверить, как могла вообще подумать, что Энакин когда-нибудь бросит её теперь? Возможно на такие мысли и сомнения в тот день перед последним срывом Тано натолкнули болезненные воспоминания прошлого, не вовремя увиденная сцена в космопорту и не правильно понятый разговор. Вот только сейчас всё это казалось таким далёким и глупым, как будто было во сне, в другой реальности, вообще не с ней.

Впрочем, в данный момент Тано вообще всё воспринимала словно в неком затуманенном видении, всё, кроме собственных начавших почти сразу, как она пришла в себя окончательно, возвращаться мучительных, болезненных, донельзя отвратительных ощущений наступления ломки. Руки Энакина медленно и нежно скользили по спине и плечам тогруты, мягко втирая в них лечебное средство, и, казалось бы, юной по самые монтралы влюблённой наркоманке это должно было быть, как минимум, приятно, но нет… Асока, практически, ничего не чувствовала, ничего кроме безразличия, раздражения, желания, чтобы этот «эротический» массаж поскорее закончился, и её бывший учитель убрался куда-нибудь хоть на время, оставив Тано одну, в абсолютном одиночестве с её неуёмным желанием принять наркотик, и с заветной дозой, припрятанной девушкой где-то там, в гостиной.

К счастью, Сила сегодня была явно на стороне тогруты, ещё несколько лёгких движений мягких подушечек пальцев по её спине, и лямки тонкой шёлковой ночной сорочки были бережно натянуты обратно на её тощие плечи Скайуокером. Ещё через мгновение, он быстро поднялся с кровати и пробормотал что-то о том, что ему следует вымыть руки, ещё секунда… И Асока уже и вовсе не слышала ничего, и не соображала, что она творила…