Пачки были сложены в стопки десять на десять, всего около ста пятидесяти стопок. То есть примерно пятнадцать тысяч штук минус те, которые отсюда забрали. В дальнем конце нескольких не хватало. Все вместе напоминало кирпичную стену, которую недавно начали разбирать.
– И это сорок тонн? – спросил Холланд.
– Нет, – ответил Ричер. – Тут около трети. Нужно искать еще два таких же хранилища.
– Сколько пачек в сорока тоннах? – спросил Петерсон.
– Около сорока пяти тысяч.
– Безумие какое-то. На улицах это стоит сорок пять миллиардов долларов.
– Налоговые доллары твоего дедушки за работой.
– Для кого это предназначалось?
– Для экипажей боевых самолетов времен Второй мировой войны. Никто из нас понятия не имеет, какой была для них та война. Ближе к концу они летали по двенадцать часов, иногда больше. До Берлина и обратно, иногда вглубь территории Германии. И так день за днем. Во время каждого полета они делали вещи, которые до них не делал никто, – с точки зрения длительности и точности работы. И каждую минуту им грозила смертельная опасность. Каждую секунду. Потери были ужасными. Должно быть, они были полностью деморализованы и охвачены ужасом, однако накопившаяся усталость не давала им думать. Они могли оставаться в воздухе только благодаря стимулирующим пилюлям.
– Но это вовсе не стимулирующие пилюли.
– То, в каком виде они их получали, зависело от офицеров-медиков. Одни принимали таблетки, другие предпочитали растворять их в воде, некоторые доктора рекомендовали вдыхать пары или использовать наркотик в виде свечей. Ну а кое-кто предписывал все четыре варианта сразу.
– Я даже не представлял…
– Обычная экипировка, вроде сапог или патронов. Как пища.
– Едва ли это было им полезно.
– У некоторых самолетов имелись маленькие проводки, припаянные к дроссельному клапану. Последние четверть дюйма. Их называли «военная поддержка». Если возникала такая необходимость, ты открывал клапан на максимум, срывал проволоку и получал максимальную мощность. Конечно, двигатель работал на пределе, что не шло ему на пользу, но это спасало тебе жизнь, а что может быть важнее? Такой же принцип и с наркотиками.
– Сколько же им пришлось пережить?
– Гораздо больше, чем мы предполагали. В Европе воздушный флот насчитывал сотни тысяч самолетов. И нужда в наркотиках была огромной. Не сомневаюсь, что я успел бы использовать не меньше своего веса до того, как завершил бы первый полет.
– И осталось так много?
– Возможно, это месячный запас. Потребность в нем исчезла, однако не сомневаюсь, что прекратить производство было непросто.
– Но почему наркотики здесь?
– Их нельзя было просто выбросить или продать. И, несомненно, не следовало сжигать. От дыма вся Европа впала бы в эйфорию.
Все молчали и смотрели на полки.
– Давайте найдем остальное, – наконец сказал Холланд.
Остальное было разделено между двумя туннелями слева. Такие же полки длиной в сто футов, те же аккуратные пачки в пожелтевшей вощеной бумаге. Пятнадцать тысяч кирпичей во втором туннеле и еще пятнадцать тысяч в третьем.
Холланд опустился на колени, сжал кулаки и улыбнулся.
– Всего девяносто тысяч фунтов, – сказал он. – Теперь проклятому УБН придется нас выслушать. Это будет крупнейшее дело о наркотиках в истории. И мы это сделали. Наш маленький полицейский департамент Болтона, Южная Дакота. Мы станем знаменитыми, станем легендой. И у нас не будет никаких проблем. Теперь администрация тюрьмы будет целовать меня в задницу.
– Мои поздравления, – сказал Ричер.
– Благодарю.
– Но не все так хорошо. Платон нашел это место на год раньше вас.
– Как?