— Ждать будем,— угрюмо ответил Приходько.
Откинувшись к стене, он поджал колени, обхватил их руками, устало закрыл глаза и словно заснул. Потом, не поднимая век, позвал Садыкова:
— Усман! Наблюдай.
— Есть наблюдай!
Небо из фиолетово-черного медленно становилось синим. Снаружи, возле пролома в стене, легким облачком снега зашуршал предрассветный ветерок.
Так, молча прислушиваясь к настороженной тишине переднего края, они просидели почти час. Наконец возле двери что-то хрустнуло, и в синеве просвета возникла фигура Садыкова.
— Товарищ гвардии сержант! Немцы!..
— Откуда? — недоверчиво спросил Приходько.— Артподготовки не было, танков не слыхать.
— Честное слово говорю, товарищ гвардии сержант! — загорячился Садыков.— Иди сам смотри — увидишь. Тихо-тихо идут...
Приходько кивнул Отару Гелашвили, и они втроем, сразу же у двери упав в снег, поползли за угол домика.
Почти совсем рассвело. По серому небу летели обрывки низких облаков. На востоке, у самого горизонта, стыла неширокая тускло-желтая полоска зари.
— Ну где? — негромко спросил Приходько,
Садыков показал рукой направо:
— Туда смотри. Видишь?
— Ни, не бачу.
— Во-он, где дорога.
— Я вижу,— сказал Гелашвили. Он подполз ближе к Приходько.— Посадка прямо? Прямо. Смотри чуть правей, в лощине...
— Ага! Понятно. Теперь вижу. Глазастый ты у нас, Усман!..
Еле заметные в своих ватниках, вывороченных белой подкладкой наружу, немцы редкими цепями крались вдоль посадки к лощине, тянувшейся почти до самых окопов роты.
Приходько скомандовал:
— Назад, хлопцы! Пулемет — на чердак!
Первым на чердак поднялся юркий и цепкий Садыков. Скрывшись в проломе потолка, он через минуту высунулся обратно, пыльный и грязный, с длинным клоком паутины на левом плече маскхалата.
— Давай,— сказал он, присаживаясь и держась одной рукой за трубу.— Пулемет давай!
— Держи!
Приходько и Гелашвили подали ему сначала станковый пулемет, потом ручной, диски и коробки с лентами и, помогая друг другу, взобрались на чердак сами.
Разрыв немецкой мины расколол висевшую над передним краем рассветную зимнюю тишину и, как сигнал, поднял в рост атакующих. Не открывая огня, они рысцой побежали вперед, редкими цепями расползаясь по голому полю.
Приходько лег за пулемет, Садыков подал в приемник ленту. Отар Гелашвили пристроился со своим «дегтяревым» рядом. Приходько поправил каску, сбросил рукавицы и, поплевав на руки, усмехнулся глухим, недобрым смешком:
— Ну, господи благослови! Нехай теперь в Берлине заупокойную читают!..
Ни Талащенко, ни Бельский, конечно, не надеялись, что пулеметный огонь во фланг сорвет очередную атаку противника. Батальон отбил ее при поддержке артиллеристов и минометных батарей. Но два пулемета, ручной и станковый, ударившие по наступающим справа, все-таки дезорганизовали и расстроили боевой порядок противника и нанесли ему чувствительный урон.
— Теперь, хлопцы, нам дадут,— мрачно сказал Приходько, вытирая рукавицей вспотевшее лицо.— Засекли, как пить дать. Скоро начнут выковыривать. Треба вниз.