Оставалось проползти метров сто, когда Авдошин вдруг понял, что Приходько не стреляет. Немцы поднялись, и примерно третья часть их, заметив, что к сторожке ползет подкрепление, пошла навстречу группе помкомвзвода. С обеих сторон, бороздя очередями снег, затрещали автоматы.
Коробкин, прикусив губу, бросил гранату, потом вторую. Их разрывы взметнули вверх серые облачка земли и снега, и, когда они медленно осели, помкомвзвода увидел Приходько. Он стоял на крыше сторожки с ручным пулеметом, без шапки, в разодранном вдоль и поперек маскхалате. Немцы внизу что-то залопотали, раздалась автоматная очередь. Приходько качнулся, держа пулемет за ствол, поднял его над головой, как палицу, и шагнул вперед.
— Федя-а-а! — не своим голосом заорал Авдошин.
Приходько прыгнул вниз, упал, быстро вскочил и, сбив прикладом двух или трех вражеских солдат, вдруг тяжело опустился в снег, выронил пулемет и повалился на бок.
Авдошин поднялся и, ничего не видя перед собой от ярости и боли, бросился вперед. Позади, справа и слева, стреляли. Бухалов визгливым голосом не переставая орал «ура!». Потом Авдошин упал, но, падая, успел выстрелить в возникшую перед ним фигуру в черной квадратной каске. Послышался протяжный вопль. Но его сразу же заглушила близкая автоматная очередь...
И вот теперь — вокруг тишина. Рядом, трудно, надрывно дыша, лежит Федя Приходько. Его маскхалат, ватник и пропотевшая гимнастерка залиты кровью. Немецкая автоматная очередь угодила ему в живот, наискось.
Приходько зашевелился, тихо застонал. Авдошин склонился над ним, прислушался. Может, что хочет сказать? Загорелое лицо сержанта стало серо-желтым. На подбородке застыла выбежавшая из угла рта розовая струйка крови.
«Эх, Федя, Федя! Даже попить тебе сейчас нельзя...»
Веки Приходько вздрогнули, чуть-чуть приподнялись. Он равнодушно посмотрел в лицо Авдошину и, кажется, не узнал его.
— Хлопцы!..
— Ты что, Федя?
— Ты, Ванюша?
— Я, Федя, я!..
— Это хорошо... Пришли, значит.— Приходько вздохнул.— А я вот... Помру, видать.
Авдошин скрипнул зубами.
— ...Не забывайте,— продолжал Приходько.— И, может, кого моих встретите... В Германию угнали... Ты расскажи тогда.
Приходько несколько мгновений неподвижно глядел вверх, потом закрыл глаза и отвернулся.
— Все,— тихо сказал Бухалов.
Помкомвзвода всхлипнул. Но сразу же взял себя в руки и, размазывая по грязным щекам слезы, накинулся на Бухалова:
— Ну чего уставился? Не видел, как я реву?..
Бухалов горько покачал головой.
— Товарищ гвардии сержант!..
— Зови Коробкина! Быстро!
Когда наблюдавший за противником Коробкин слез с чердака, Авдошин жестко, ни на кого не глядя, сказал:
— Слушайте мой приказ, гвардия. Трое нас тут. А фрицы опять сунутся — это точно. Ты, Бухалов, и ты, Коробкин, со станковым пулеметом на южную сторону чердака... Я с ручным — на западную. Помирать, а драться, поняли? Как Федя наш, драться! До последнего! А ночью, если раньше не прикажут, пойдем обратно, Выполняйте!
Бухалов и Коробкин полезли наверх. Помкомвзвода на минуту задержался внизу и, когда они скрылись, подошел к недвижно лежавшему Приходько. Встал перёд ним на колени, снял каску, вздохнул и прижался губами к его чуть теплому лбу...
12
Около четырех в батальоне появился офицер связи из штаба бригады, старший лейтенант. Его машину разворотило снарядом на окраине Киш — Веленце, и километра два он шел пешком, еще раз попал под обстрел, был ранен в руку и в бедро и последние пятьсот метров добирался ползком.
Еще не зная, кто он и как здесь очутился, Талащенко вдвоем с Сашей уложил его на плащ-палатку около стены сарайчика, в котором размещался КП.
— Что ж у вас рация-то? — морщась от боли, спросил старший лейтенант.