Авдошин присел на корточки, рукой стряхнул со лба капли пота.
— Родился я, значит, в четырнадцатом году, отец был батрак, а мать ему помогала...
Махоркин улыбнулся.
— Всего нас было четыре брата и две сестры. Кончил в школе пять групп, потом коллективизация началась, в колхоз пошел, работал с отцом и с братьями. Поначалу коней пас, потом меня в кузню взяли. Действительную службу отслужил, женился, значит... Ну, а потом война. По мобилизации воюю. Призван двадцать пятого июня. Все время в этой части. Под Ельней сюда прибыл. Сперва, до ранения, в разведроте был, ну а теперь — сами знаете. Вот и все.
— Вопросы будут? — оглядел сидящих в окопе Добродеев.
— Какие, старшина, вопросы! Знаем как облупленного!
— Кто хочет выступить?
Поднялся Приходько, сказал, что знает Авдошина почти два года, воюет этот человек отважно, привел много «языков», он, Приходько, смело дал ему рекомендацию и сейчас предлагает принять.
Взял слово командир взвода.
— Знаю я товарища Авдошина еще мало, двух недель нет. Мне лично он по душе и как солдат, и как человек. Только вот насчет дисциплинки должен построже с себя требовать. А в партию Авдошина, по-моему, принять можно. Он достоин. А если какие ошибочки будут, поможем и потребуем.
— Поступило предложение принять,— заключил Добродеев.— Кто — за? Единогласно...
После обеда, вдоволь накурившись у себя в окопе, Авдошин пошел искать Махоркина.
На передовой стояла тишина. Были предвечерние синие сумерки. Начинало морозить. Кое-где изредка постреливали, в тылу батальона глухо рокотали танковые моторы. Над головой, невидимые, прошли на Будапешт немецкие транспортные самолеты.
Командир взвода сидел в окопчике, по-турецки поджав ноги, и ел гречневую кашу с тушенкой.
— Приятного аппетита, товарищ гвардии лейтенант! — сказал Авдошин.
— Спасибо. Вы обедали?
— Обедал, товарищ гвардии лейтенант.
Махоркин что-то промычал полным ртом и стал выскребать котелок.
— Товарищ гвардии лейтенант, разрешите сегодня ночью «языка» привести?
— Какого «языка»?
— Ну... немецкого.
— А-а! — Махоркин оставил пустой котелок и аккуратно вытер платком губы. — Понимаю. Но я никакого приказа на поиск не получал.
— Жалко! А то можно было бы «языка» доставить. У меня что-то, извините за выражение, руки чешутся.
— Да вы же ранены, Авдошин! О каком «языке» речь!
— Это — ранен? — помкомвзвода презрительно глянул на разрез в рукаве шинели, сквозь который белел туго намотанный бинт. — Чепуха, товарищ гвардии лейтенант! Детская царапина! Хоть бы рана как рана! А то так... Стыдно сказать. Только одни неприятности из-за нее. И с вами вот тоже... не поладили малость.
— Последний раз, конечно?
— Точно, товарищ гвардии лейтенант! Первый и последний! Уж вы поверьте моему слову.
— Ладно, поверю.
— Ну... Спасибочко вам!
Когда почти совсем стемнело, на переднем крае появились двое военных. Они вышли из бронетранспортера, остановившегося в лощинке на западной окраине Баклаша, и, спросив у одного из встреченных ими солдат, где штаб первого батальона, дальше пошли пешком.