— Русские могут начать штурм в любую минуту!
— И что же? — усмехнулся на другом конце провода Геббельс.— Вы их боитесь, группенфюрер?
— Исходя из обстановки, бои примут затяжной характер. Будапешт подвергнется сильным разрушениям...
— Вас беспокоит только это? — голос Геббельса мгновенно похолодел и стал жестким.— Прошу запомнить, группенфюрер: одна Вена для нас дороже десятка Будапештов! Вы обязаны оборонять даже развалины Будапешта! Для нас важна линия Дуная, и ваш долг — удерживать ее, если даже от Будапешта ничего не останется!
17
Морозило. В лунном свете снег на крышах окраинных домиков Буды казался искристо-синим. Кое-где в окнах поблескивали уцелевшие стекла.
Передний край молчал. Только изредка взмывали над ничьей землей осветительные ракеты, да где-то справа, видно, у развилки дорог, короткими, в пять-шесть патронов, очередями постреливал станковый пулемет.
Талащенко присел в окопе на корточки, потер ладонью замерзшее ухо, развернул карту:
— Посвети-ка!
Бельский тоже присел и включил фонарик, прикрыв его полой полушубка.
— Ну, точно! — вглядевшись в карту, сказал командир батальона.— Будаерш — справа, Келенфельд — слева. А вот развилка. Значит, пойдут здесь.
В тылу роты опять заговорила мощная звуковещательная станция (спецмашина пришла еще в сумерках). Чужой металлический голос внятно и медленно читал что-то на венгерском языке...
— Я сейчас все-таки уточню.— Бельский выключил фонарик.— Будут еще раз передавать по-немецки, и я уточню.
Оба выпрямились, повернулись на звеневший над передовой, многократно усиленный человеческий голос.
— Молчат немцы,— зло усмехнулся Талащенко.— Слушают.
— Будет ли толк?
Голос затих, и после короткой паузы другой голос заговорил по-немецки. Бельский слушал, не двигаясь.
— Точно,— сказал он, когда передача закончилась.— Толбухин и Малиновский предъявили немцам ультиматум — сдаться и сложить оружие. Ультиматум вручат наши парламентеры. Завтра утром.
В третьем часу ночи комбата разбудил начальник связи.
— Шифровка, товарищ гвардии майор!
— Давай,— зевнул Талащенко.
Снаружи по-прежнему постреливали, и по-прежнему на всю мощь работала звуковещательная установка.
Шифровка, переданная от имени командира бригады Кравчуком, предписывала Талащенко ровно в одиннадцать ноль-ноль прекратить на участке батальона всякий огонь.
Парламентеров, которым надлежало доставить этот документ немцам на правом берегу Дуная, было двое: капитан и старший лейтенант. Примерно в полукилометре от переднего края они вышли из машины, развернули большой белый флаг и, миновав окопы боевого охранения батальона гвардии майора Талащенко, двинулись на север по изрытой минами и снарядами дороге. На фоне снежного поля резко выделялись их темные фигуры в новых шинелях.
Сотни пар глаз и с той и с другой стороны смотрели на этих двух офицеров. Они шли ровным, спокойным шагом. Белый флаг, развеваемый ветром, трепетал над их головами.
На окраине Буды парламентеров встретили немцы, сухо извинившись, завязали глаза, потом посадили в машину и повезли.
Через полчаса машина остановилась. Парламентерам предложили выйти и долго куда-то вели. Сначала по улице, потом по большому гулкому зданию и по спускавшимся вниз каменным лестницам.
Принявший их генерал сидел за письменным столом в большой квадратной комнате с голыми стенами и без окон. Справа и слева от стола и позади генерала толпилось с десяток офицеров.
— Я слушаю вас,— генерал поднял голову, прищурившись, поглядел прямо перед собой.— У меня мало времени.
— С кем имеем честь говорить? — перевел старший лейтенант вопрос капитана.