— Понимаю, дорогой.
Около восьми в избу, занятую разведчиками, стряхивая с шинелей снег, вошли Добродеев, Талащенко, Бельский и Богданов.
— Готовы, ребята? — спросил начальник разведки.
— Как штык!
— Насморк у кого-нибудь есть?
— Какой насморк на войне, товарищ гвардии подполковник?!
— Кашель?
— Тоже нету!
— Смотрите! На той стороне чихнешь — очередью из автомата отзовется!..
— Знаем!
Опять отворилась дверь, и на пороге появился Краснов. Добродеев и Приходько сдали ему партийные билеты, Гелашвили — кандидатскую карточку, Садыков — комсомольский билет. Красноармейские книжки, письма, фотокарточки собрал командир роты...
Минут через пять один за другим, увешанные гранатами и запасными дисками к автоматам, в новеньких белых маскхалатах разведчики вышли из прокуренной избы во тьму уже надвинувшейся ночи. К переднему краю двигались гуськом: впереди Добродеев, замыкающий — Гелашвили.
В окопах их встретили приглушенным шепотом:
— Пошли, значит, братцы?
— С богом, ура! — усмехнулся Авдошин.
— На рожон, ребята, не лезьте!.. Осторожней.
— Закурите на дорожку.
Разведчики остановились, присели в окопе, закурили, привычно пряча в ладонях горячие угольки самокруток.
Богданов негромко спросил:
— Саперы здесь?
— Здесь,— отозвались из темноты.— Мы готовы, товарищ гвардии подполковник.
В окопе боевого охранения Богданов, командир батальона, Краснов и Бельский молча пожали каждому руку — слова тут были не нужны. Только начальник разведки негромко сказал Добродееву:
— Ни пуха ни пера, старшина!..
За сутки до этого, такой же безлунной и ветреной ночью, в соответствии с приказом Балька части мотодивизии СС «Фельдхеррнхалле», соблюдая все меры предосторожности, начали выдвижение из Будапешта к «Линии Маргариты» в район намеченного удара. Танки, которыми Бальк обещал командиру дивизии генерал-майору Папе усилить его части, разгрузились на железнодорожной станции Товарош, близ города Тата, и к местам сосредоточения шли своим ходом.
Над белыми прибалатонскими равнинами, над лесами Вэртэшхэдыпэгского горного массива густела дымная снежная мгла. Громыхая широкими гусеницами и устремив вперед тяжелые набалдашники дульных тормозов, медленно ползли по метельным дорогам «тигры» и «пантеры». Понуро и неохотно шла к переднему краю венгерская пехота, на каждом привале недосчитывавшая людей: десятки солдат дезертировали, не дойдя до передовой. Поеживаясь от холода, тянулись колонны немецких автоматчиков. Проплыл и растаял в темноте кавалерийский полк гонведов. Подтягивалась к огневым позициям артиллерия, а вслед за ней неуклюжие «оппель-блитцы» везли ящики со снарядами...
Старшие немецкие офицеры, изредка появлявшиеся в окопах, предназначенных к наступлению частей, внушали солдатам, что русские на плацдарме обескровлены, их резервы еще на той стороне Дуная и предстоящее немецкое наступление должно непременно завершиться успехом — войска большевиков будут отрезаны от переправ, их коммуникации и тылы дезорганизованы, все части, находящиеся на плацдарме, окружены и уничтожены.
Огромная военная машина, растянувшаяся почти на полсотни километров от Будапешта до озера Веленце, была заведена, все пружины ее напряжены до предела, и стоило только Вальку дать в эфир условный сигнал, вся эта масса пехоты, танков и артиллерии обрушится на советские части, стоящие перед «Линией Маргариты»...
«Но когда, когда будет дан этот сигнал?» — прислушиваясь к ночной тишине переднего края, спрашивал себя Богданов, ожидавший в штабе Талащенко возвращения поисковой группы.
«Когда?» — это было сейчас главным. Это нужно было знать, чтобы опередить врага, смешать все его карты.
Авдошин полз по следу Добродеева, но самого Добродеева не видел: старшина словно слился с очень близким белым горизонтом.