— Есть!
— Ибрагимов!
Адъютант, сидевший в соседней комнатушке, мгновенно появился на пороге.
— Слушаю.
— Пиши. Радиограмма всем командирам частей: «Ввиду трудностей доставки предлагаю принять меры к экономии боеприпасов. При израсходовании половины боекомплекта докладывать в штакор. Гурьянов». Пусть зашифруют и передадут. Немедленно!
Выходя, Ибрагимов столкнулся в дверях с начальником политотдела.
— Ты что, голубчик, на пожар? — недовольно сказал тот.— А вроде нигде и не горит.
Ибрагимов посторонился.
— Виноват...
— Горит! — обернулся Гурьянов.— Мы горим, Николай Филиппович. Снарядов не хватает.
Дружинин вздохнул.
— Знаю. Мне докладывали.
— Не успел здесь появиться — и вот,— командир корпуса кивнул на стопку радиограмм, лежавших на столе.— «Дайте снарядов, дайте снарядов!» Ничего не хотят больше слышать!..
— А что сверху?
— Пока задача не изменена.— Гурьянов посмотрел на часы.— Сегодня должны овладеть Сент-Ласло...
Тяжело дыша, в комнату вошел начальник штаба полковник Заславский, работавший до войны преподавателем тактики в военной академии, невысокий полный человек лет сорока пяти.
— Радио от командующего армией.
Быстро пробежав листок радиограммы, командир корпуса пожал плечами.
— Ничего не понимаю! Но приказ есть приказ. Заготовьте от моего имени боевое распоряжение и разошлите по частям.
Заславский вышел. Гурьянов подал шифровку начальнику политотдела.
— Полюбуйтесь!
Радиограмма, подписанная командующим армией, содержала приказ после выполнения задачи дня закрепиться на достигнутых рубежах и перейти к обороне.
— Видимо, это сейчас самое правильное,— сказал Дружинин.— Боевой дух солдат, наступательный порыв — все это очень сильное горючее. Но на нем одном далеко не уедешь. Нужны и снаряды, и бензин, и хорошо работающий полевой хлебозавод. А все это пока на той стороне Дуная.
Бригада полковника Мазникова, поддержанная танковым полком Гоциридзе, к концу дня овладела Сент-Ласло. Батальону Талащенко, который уже наступал вместе со всеми, было приказано окопаться на северной окраине этого населенного пункта.
Роты всю ночь вгрызались в землю, прерывая работу только во время неожиданных артобстрелов. Талащенко и Краснов в изодранных грязных маскхалатах лазили по взводам, кое-кого ругали, кое-кого хвалили — и к утру позиция батальона, с одной ротой во втором эшелоне, была оборудована, как выразился Авдошин, «по всем правилам военного искусства». Боевое охранение выдвинулось вперед, заняли свои места дежурные наблюдатели и пулеметчики, а все остальные завалились спать, и спать им могло помешать, опять же по выражению Авдошина, только прямое попадание снаряда или прибытие Никандрова с кухней.
После обеда по окопам прошел слух: принесли почту! Ее доставил из штаба батальона младший сержант Востриков, краснощекий и круглолицый паренек, исполнявший обязанности батальонного писаря.
— Алешенька! — звали его из второго взвода.— Заверни до нас, у нас самосад мировой!
— Сюда давай! Сюда!
Неподалеку от ячейки управления Востриков аккуратно расстелил на дне траншеи плащ-палатку, разложил почту и, окруженный солдатами, начал сортировать письма по взводам.
— Звонков! Пляши! Из самой Москвы!..