— Тоже можно.
— Очень трогательно написано, честно говорю! — послышался вдруг от дверей голос Леньки Бухалова. — Я слушал тут, и прямо мороз по коже...
— Добре, принимается письмо! — председательским тоном заключил Авдошин, потом поглядел на все еще стоявшего возле двери Бухалова. — Ты чего пришел-то?
— Газетки я сегодняшние привез. Тут про нашего Улыбочку. О награждении.
Бухалов положил листок многотиражки на стол.
— Ну-ка где? — потянулся к газете Авдошин,
— На второй странице, товарищ гвардии младший лейтенант, — подсказал Бухалов, почему-то прикрывая рукой левый глаз и сторонясь от света.
— Точно, — подтвердил командир взвода, перевернув газету. — Награжден орденом Красного Знамени... Эх, Ваня, Ваня!..
Рафаэль, завязывая вещмешок, сказал:
— Это, конечно, хорошо, Красное Знамя. Награда большая, не всякий офицер даже может получить... Но лучше б орден Отечественной войны дали. Матери б переслали. На память.
— Нет у него никого, — хмуро взглянул на него Авдошин. — Сирота был Улыбочка. Детдомовский...
Он вздохнул. Все помолчали минуту. Наконец Бухалов нерешительно, чуть заикаясь, доложил:
— Товарищ гвардии младший лейтенант, я там.., это... машину пригнал.
— Какую машину?
— Легковую. «Мерседес». Совсем новенькая. Наверно, какой-нибудь фрицевский генерал ездил... Только она сначала почему-то не заводилась. А потом... это... ка-ак рванет, проклятая. И прямо на столб. Я затормозил и вот шишку набил. — Он виновато улыбнулся, снимая с левого глаза руку. Под глазом багровой синью темнела внушительная ссадина. — А с машиной ничего. На ходу.
— Значит, «мерседес»? А для чего ж ты ее пригнал?
— Ну как для чего? Возить. Газетки вот, продукты... Вы будете на всякие там совещания в штаб батальона ездить. А водить я могу, у меня третий класс. Права только где-то потерял.
Авдошин опять поглядел на его подбитый глаз.
— Да нет, гвардия, я лучше пешочком. До конца войны дожить охота. Гони-ка ты свой «мерседес» к гвардии старшему лейтенанту Лазареву. Пусть он с ней решает. Рафаэль, проследить!
— Есть проследить!
— Ясно, — обиженно сказал Бухалов. — Погоню к командиру роты. Разрешите выполнять?
— Разрешаю.
Бухалов понуро вышел. Следом за ним, расправляя под ремнем шинель, исчез в дверях Рафаэль.
— Разрешите отлучиться? — вдруг спросил у Авдошина Кочуев-большой.
— Иди, иди, ты свободен.
На парадной лестнице особняка Кочуев догнал Рафаэля.
— Погоди. Дело есть.
— Ну?
— Просьба одна будет... — Кочуев замялся, покосился на Бухалова, поджидавшего Рафаэля возле побитой, ободранной трофейной автомашины. — Составь для меня письмецо, а?
Знакомая у меня, понимаешь... Пишу, пишу, и как в прорву... Может, стишками составишь, а?