— Ах ты! Ну здорово! Здорово, Ваня!..
— Привет! Отпусти, сломаешь!..
— Верно, верно, сломать можно. Это пустяки — сломать. — Никандров был явно растроган. Он сел на кровать, взъерошил руками лохматые волосы, опять разгладил усы. — Д-да... А тебе, Ванюша, спасибо. Что жив остался, значит, спасибо! А то... Как бы я на Варвару твою посмотрел, если б мне вернуться довелось...
Они долго разговаривали, вспоминали свою далекую Ивановку, перескакивали с одного на другое. Потом Авдошин сказал:
— Ты, Степа, Отара Гелашвили знал? Первым отделением у меня во взводе командовал. Такой видный парень. С усами.
— Припоминаю.
— Погиб. Утром вчера погиб. Под немецкий танк с гранатами кинулся. А тут ему письмо пришло. Сейчас мне писарь отдал.
— Из дому? — спросил старшина.
— От мамаши. Может, написать ей? Иль не стоит? Писаря в бригаде извещение выпишут. Они народ быстрый.
— По-моему, надо написать, — взглянул на него Никандров. — Все ей легче будет, что товарищи сына добром поминают.
— Тогда придется Рафаэля попросить.
— Кого?
— Рафаэля. Это у меня во взводе солдат такой есть. Стишки и песенки складывает... Он хорошо составит, с душой.
Перед вечером старшина, Авдошин и Быков пошли в баню. Весь батальон вымылся еще до обеда, и теперь здесь было тихо и просторно.
Печку топил маленький, чернявый старик-мадьяр, еще вчера добровольно вызвавшийся помогать Никандрову. Худой и жилистый, в облепивших тонкие ноги мокрых подштанниках, он метался от печки к котлу, улыбался и, поглядывая на моющихся русских солдат, повторял на все лады только два слова:
— Харашо баня! Баня харашо!
Присев на минуту отдохнуть, распаренный, красный, со слипшимися волосами, Авдошин сладко потянулся, так, что захрустели суставы рук и ног, и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Вот это, я понимаю, забота о человеке! После такой бани автоматчики не заведутся. Лучше всякого мыла «К». Одно только наш гвардии старшина не предусмотрел: сейчас бы граммчиков по сто, чтоб никакая хворь не прицепилась. По суворовскому завету. — Он повернулся к Никандрову, который разбавлял в тазу воду. — Как, Степа, не предвидится такое доброе дело?
— Поживем, увидим, — ответил старшина.
В «предбанник», смежную половину сарая, дверь в которую была распахнута настежь, кто-то вошел и остановился, не видимый в клубах пара.
— Гвардии сержант Авдошин! Вы здесь?
Это был Рафаэль.
— Здесь!
— Хмы! — ухмыльнулся Рафаэль. — Теперь вижу. Вы прямо как господь бог в облаках...
— Раздевайся, будешь ангелом, — сказал Быков.
— А я и так вроде ангела, с известием.
Авдошин подошел к двери, стряхивая с себя воду:
— С каким таким известием?
— Командир батальона лично вас вызывает, товарищ гвардии сержант!
— Лично?