Ночью командующий 6-й немецкой танковой армией СС приехал на свой наблюдательный пункт. Как каменный сидел он у амбразуры НП, наблюдая за поведением противника, каждую минуту ожидая начала артиллерийской подготовки русских. Но занялся рассвет, встало солнце. А русская артиллерия молчала. Прошел еще час. Прошел другой. Прошел третий. Никаких признаков готовящегося удара. И это действовало на нервы хуже, чем любая бомбёжка, любой, самый губительный, самый страшный огневой налет. «Что это? — спрашивал себя Дитрих. — Хитрость? Психологический маневр? Или они просто здесь еще не готовы? » И вдруг он понял: здесь его пока и не собираются трогать. Его армию просто-напросто обойдут с севера и загонят в мешок. Устроят новый «котел», если он не сумеет отвести остатки своих танковых дивизий.
Дитрих поднялся, распахнул дверь блиндажа, медленно спустился к ждавшему его бронетранспортеру. Теперь предстояло самое неприятное: докладывать Гитлеру и просить у него санкции на отступление.
2
Целый день Виктор Мазников пролежал в своем укрытии на чердаке сарая, прислушиваясь к далекому гулу артиллерии, Иногда ему казалось, что он слышит шум танковых моторов и даже выстрелы танковых пушек. Но это, действительно, ему только казалось. Пушки стреляли далеко на севере, а на востоке и на юге, то есть там, откуда раньше всего и вернее всего могло прийти спасение, там стояла необъяснимая, непонятная тишина.
Немцы, въехавшие во двор на мотоциклах и бронетранспортере, пробыли здесь почти целый час. Ели какие-то консервы, что-то пили, перебивая друг друга, о чем-то спорили. Из всех сказанных ими слов Виктор понял только несколько: «штаб армии», «канал», «русские», «Секешфехервар». Исчезли они так же неожиданно, как появились. Пулеметными длинными очередями затрещали моторы их мотоциклов, пыхнули дымком выхлопные трубы, тяжело проскрежетал гусеницами бронетранспортер, и опять стало тихо.
Но весь этот час Виктор не сводил с немцев глаз, лежал не шевелясь и именно в это время, за этот мучительно долгий час принял решение: как стемнеет, похоронить Свиридова и уходить на восток. Карта есть, к автомату — полный диск, к ТТ — две обоймы. «Матчасть в порядке. — Он погладил обросший, уже переставший быть колючим подбородок. — Посчастливится к своим выйти, не узнают, черти! »
В шестом часу начало темнеть. Виктор спустился вниз, нашел лопату с обломанной рукояткой (он приглядел ее в дальнем углу сарая еще днем), вышел и завернул за угол.Здесь на покатой полянке был до войны, судя по всему, виноградник. «Другого места я сейчас не найду для тебя, старшина. И никакого памятника тебе не поставлю. Буду жив, приду сюда вместе со своей ротой. Тогда и отдадим мы тебе все воинские почести. Ты заслужил их, славный наш «бог вождения»! А пока прости... »
Копать было трудно. Тяжелая мокрая земля налипала на лопату. Пот заливал глаза. Небритые щеки, подбородок и шея зудели. Только через час стали вырисовываться очертания могилы. Но рыть стало еще трудней. Попадались камни, тягучая глина больше, чем раньше земля, налипала на лопату, и ее приходилось счищать почти ежеминутно. Небо быстро темнело, подул ветер. Но гул артиллерийской стрельбы на севере не смолкал по-прежнему.
«Нам еще повезло, — думал Виктор. — Набрели на этот хуторок в стороне от шоссе... А то бы... »
Когда совсем стемнело, за сараем, в самом начале бывшего виноградника, появился маленький, почти неприметный холмик. Виктор несколько минут молча постоял над ним, потом поднялся на чердак, взял автомат Свиридова и его документы, ощупал свои карманы. Партбилет и офицерское удостоверение были на месте.
Внизу он закинул автомат за спину, поправил шлем, помедлил секунду-другую, словно еще раздумывая, идти или не идти, — и шагнул к воротам.
3
Старшина оглядел Авдошина со всех сторон, строго и придирчиво, как солдата-первогодка перед увольнением в город. Он даже отошел подальше, чтобы издалека одним взглядом окинуть всю фигуру нового офицера, и, наконец, поглаживая свои огненные усы, заключил:
— Порядок, Иван Ермолаевич! Обмундированьице подогнано вроде как по спецзаказу. Генералам в военторговских мастерских так не шьют. Вот погоны только по твоим богатырским плечикам немного коротковаты...
— Сойдет!
— Пока сойдет, а потом по размеру подберем.
Достав из кармана свой полтавский кисет и бумагу, Авдошин присел на завалинку дома, в котором обитал со своим хозяйством старшина, щурясь, посмотрел на небо. Сегодня оно впервые было по-весеннему синим, и впервые бежали по нему не тучи, а ослепляюще белые, быстрые, кудрявые и легкие облака.
Никандров, не торопясь, тоже свернул самокрутку, прикурил от протянутой Авдошиным зажигалки.
— Махорочка, это дело! Не то что паршивые трофейные сигаретки! Говорят, немцы их из сушеной капусты делают. Не слыхал?
— Не слыхал. А паршивые — точно!
— Н-да!.. Так-то она, жизнь-то, Ванюша, и идет! Всё вперед. Тебе теперь бы сняться при орденах и медалях да в новом звании и карточку домой послать. — Старшина поглядел на синее облачко махорочного дыма, проводил его взглядом. — Варваре очень бы приятно было. — Он усмехнулся. — Помню, как тебе от нее перепадало!.. Письмо-то давно было?
— Да уж недели три ничего нету. Как эта каша тут заварилась, я еще до того получил. Ответил. И вот больше пока нету.
— Беспокоиться нечего. С ними там ничего не случится. Сеять небось готовятся, да огородишко свой...
— Я и не беспокоюсь.
— Когда выходите?
— В двадцать ноль-ноль.
— Опять в оборону?
Авдошин поднялся, отряхнул новые синие диагоналевые брюки:
— Я, Степа, не в курсе. Но по всем законам уже наступать должны. Говорят, где-то наш фронт уже наступает. Под этим... Секер... Секеф...
— Секешфехерваром? — с трудом выговорив это название, подсказал старшина.