— Улыбался он красиво. Погиб парень. С приказанием на мотоцикле поехал и погиб. Под Киш-Веленце дело было. В январе. Обстановочка сложилась не лучше теперешней. И погиб наш Улыбочка... Зато от окружения целый артдив спас. В батальон оттуда специальная бумага пришла. Улыбочку к награде представили. Понятно, гвардия, какой у нас народ?
— Понятно, товарищ гвардии сержант! Мне рассказывали, когда направляли. А потом капитан Краснов беседу с нами проводил. Часть наша прославленная, гвардейская. Еще с этой, как ее?..
— С Ельни, — сказал Авдошин.
— Совершенно верно — с Ельни!
— Помню, помню... Там меня первый раз ранило.
Авдошин смолк, отдавшись воспоминаниям о давно прошедших днях своей фронтовой молодости, и Рафаэль, словно почувствовав это, не задавал больше никаких вопросов.
— Авдошин? — окликнули с противоположной обочины шоссе.
— Я!
Из придорожного кювета поднялся младший сержант Быков, ставший теперь командиром первого отделения вместо Отара Гелашвили. Из-за его спины виднелся торчащий вверх футляр скрипки.
— Все благополучно, товарищ гвардии сержант! — доложил Быков. — Старший лейтенант Лазарев приказал передать: как прибудете, явиться к нему.
— Где он?
— Дальше. Около канала.
В этой стороне, куда показал рукой Быков, чернел на горизонте Шаркерестур. Там все еще, как и на станции, рвались снаряды. Кое-где розовели небольшие, неяркие зарева — подожженные артиллерийским огнем здания, по-видимому, уже догорали.
— Ясно. Сколько тут на трофейных? — Авдошин сдвинул рукав шинели, взглянул на часы. — Не светятся, черт бы их побрал!
— Сейчас, наверно, часов шесть. Здесь большая разница с Москвой, рассветает позже, — сказал Быков.
Авдошин весьма туманно представлял себе и эту разницу во времени, и вызывающие ее причины, но ответ его был полон достоинства:
— Точно, точно! Как я этого не учел! А скрипочку, значит, носишь?
— Пока ношу.
— Береги! — голос Авдошина звучал очень серьезно. — Береги, пригодится... Значит, так: я пойду доложу, а ты давай потихоньку подтягивай туда взвод. Выбрались мы из этого пекла вроде благополучно.
Узнав, что батальон выводится из боя, Никандров обрадовался. И не потому, что ему самому не придется больше ездить в этот «аба-шаркерестурский ад», а потому, что из этого «ада» выходили его «ребята».
Старшина хорошо представлял себе, чем может обрадовать вернувшихся с передовой солдат, сделать им приятное, и всю ночь, пока батальон сдавал оборону, он, мобилизовав себе на помощь несколько местных жителей — женщин и мальчишек-подростков, оборудовал батальонную баню. Помпохоз Рябов, поздно вернувшийся из бригадных тылов, улыбнулся в ответ на доклад старшины о бане, потом по-приятельски спросил:
— Ты когда-нибудь спишь, Степан Афанасьич? По-моему, я уже года два не видал, как ты спишь.
Никандров, внимательно наблюдая, как при свете ламп-гильз конопатят стены сарая его помощники и помощницы, ухмыльнулся в свои огненные усы:
— Да вроде, товарищ гвардии старший лейтенант, и я года два не видел, как вы спите.
Рано утром, солнце ещё не поднялось, помпохоз батальона опять поехал в тылы, теперь за летним обмундированием. По пути заглянул в баню и снова увидел там Никандрова.
Усталый, но еще бодрящийся, старшина откозырял и, узнав, куда едет Рябов, попросил его раздобыть на складе хоть сотню пар нового белья. Весь свой старшинский запас
Никандров уже постирал, но опасался, что его не хватит. Помпохоз обещал разбиться, но белье достать. Успокоенный и довольный, Никандров пошел, как он говорил, «к себе в хату». Часок-другой подремать.
Он проснулся от чьего-то очень знакомого голоса, который не сразу спросонья смог вспомнить. Над ним, загораживая почти все окно, синевшее ярким, полным солнца утренним светом, стоял какой-то человек в шинели, в сдвинутой набекрень ушанке, стоял и тихонько, счастливо посмеивался.
— Степа! Землячок! Налей из неприкосновенного! Не позорь высокого звания гвардии старшины!..
Никандров подскочил на кровати, чуть не рухнувшей от этого его движения, торопливо разгладил усы и сграбастал Авдошина своими богатырской силы ручищами.