— Перехитрил я немцев, ребята! — Краснов присел, потянулся к авдошинскому кисету. — Решил убитым притвориться, чтоб они со своим пулеметом от меня отвязались. Шнур поджег, руки в стороны, голову набок... Поверили, перестали стрелять...
— Ловко, товарищ гвардии капитан! Честное слово! Прямо это как в сказке!..
— А насчет памятника ты, сержант, правильно сказал, — продолжал замполит, глядя прямо перед собой. — Тут ему просторно будет. У всего города на виду. Как у всего мира!
Батальон получил приказ передислоцироваться в северо-западную часть Буды. К вечеру, чуть потеснив соседей, он занял отведенный ему участок. Не знакомый с общим ходом боев, замыслами и планами командования, Талащенко никак не мог вникнуть в суть этого маневра. Тем более что приказ, полученный им ночью, звучал при сложившейся обстановке несколько странно: активных наступательных действий пока не предпринимать, закрепиться поосновательней, с расчетом на жесткую оборону.
Все разъяснил приехавший в штаб подполковник Кравчук, как всегда чисто выбритый и распространяющий вокруг себя запах крепкого одеколона.
— Дело тут очень простое, — сказал он, расстелив на коленях вынутый из планшетки план Будапешта и посвечивая себе карманным фонариком. — Отсюда, из района северо-западнее Розовой горы, наступать нам нет смысла. У немцев здесь господствующие высоты и сильные укрепления внутреннего оборонительного кольца. Идти здесь в лоб — только людей гробить. Паши давят на противника вдоль Дуная. Как тиски. Как два пресса!
Талащенко начал понимать.
— Значит, если он решит прорываться..,
— Вот именно! — кивнул Кравчук. — Если он решит прорываться, то у него только одна дорога — на северо-запад. Это самый близкий путь к своим. Во-первых, тут леса. А во-вторых, до Бичке километров сорок, до переднего края — максимум сорок пять.
— Теперь все ясно.
— Тебе будет придана танковая рота. — Кравчук начал свертывать карту. — Организуй взаимодействие. И не очень-то смирно себя веди, при возможности улучшай позиции. Тут тебе полная свобода. Но главное, конечно, не допустить прорыва. Есть вопросы?
— Вопросов нет.
— Тогда держи! — Кравчук протянул ему руку. — Поеду встречать второй. Он где-то на подходе.
Открытый «виллис» командира бригады круто развернулся и, мигая красными задними огоньками, скрылся во мгле ран них февральских сумерек.
Штаб батальона опять разместился в бункере. Но этот бункер но был похож на тот, в котором штаб находился перед штурмом Геллерта. Разделенный толстыми каменными простенками на бесчисленное множество отсеков, он был набит перепуганными молчаливыми людьми. Старики, женщины, ребятишки, надевшие на себя все теплое, принесшие с собой перины, матрацы, подушки, одеяла, боязливо жались к мокрым холодным стенам. Когда Талащенко увидел этих людей впервые, он приказал Чибисову перенести штаб куда-нибудь по соседству. Но командир взвода управления только пожал плечами.
Везде так, товарищ гвардии майор! Еще хуже есть!..
Возвращаясь в штаб после разговора с Кравчуком, командир батальона чувствовал на себе настороженные взгляды десятков пар глаз. Он старался не глядеть на теснившихся вдоль стен людей, прибавил шагу и у тяжелой, обитой железом двери в штабной отсек невольно остановился. Не замечая его, шофер батальонной рации, пожилой и добродушный солдат, посвечивая фонариком, показывал какие-то замусоленные картинки и бумажки двум черноглазым мальчуганам лет по пяти.
И углу отсека, занятого штабом, забрав себе единственную лампу-гильзy, сидел над картой капитан Уваров. «Одна лампа, подумал комбат. —Эх, Саша, Саша!.. Ты никогда не допустил бы такого!.. »
Он подошел к Уварову, молча поглядел через его плечо на схему батальонного участка, которую тот уже заканчивал, потом спросил:
А где Краснов?
— В первой роте.
— Добре. Начнем и мы с Бельского.
Когда они вышли, над Будой уже висела черная безлунная ночь. Падал тихий, редкий снежок. Перестрелки почти не было слышно, только иногда нет-нет да и раздавалась где-то впереди короткая пулеметная очередь. В стороне переднего края, невидимые за зданиями, взлетали осветительные ракеты, и тогда на темном фоне неба отчетливей вырисовывались безмолвные громады домов и тускло серебрились косо летящие к земле снежинки.
Уваров, шедший впереди, остановился, подождал командира батальона:
— По проводу пойдем, товарищ гвардии майор?
— Добре! Пойдем по проводу.
Начальник штаба опять пошел первым. Его невысокая плотная фигура смутно мелькала впереди, шагах в десяти от Талащенко.
Справа, на параллельной улице, один за другим раздались несколько звонких минометных выстрелов. «Минрота соседа, — догадался Талащенко. — Пристреливает цели. Сейчас немец начнет отвечать».
Он прибавил шагу, решив догнать Уварова. И в эту секунду яркая вспышка взрыва с железным грохотом полыхнула там, где, держась за провод, шел начальник штаба. Падая на заснеженный скользкий тротуар, командир батальона увидел впереди метнувшуюся куда-то темную фигуру Уварова. Запахло гарью. Талащенко хотел подняться, но успел только встать на одно колено. Где-то рядом опять ухнул снаряд, и упругая взрывная волна отшвырнула комбата к черной каменной стене дома...
Последнюю партию раненых отправили в медсанбат, и капитан Сухов, холодно посмотрев на Катю сквозь стекла очков, сказал: