Прожектористы поймали еще один немецкий транспортный самолет. Опять зачастили с набережной зенитные орудия, и опять в густой черноте неба, обложив «юнкерса» со всех сторон, запрыгали искорки разрывов...
Незадолго до рассвета в отделение пришел Махоркин.
— Авдошин! — позвал он, остановившись у входа.
— Я, товарищ гвардии лейтенант!
— Через полчасика поднимай отделение,
— Снимаемся? Или как?
— Точно пока не знаю. По-моему, уходим на другой участок. В общем так: построишь и приведешь на КП роты.
— Есть!
Махоркин исчез. В отдалении по скованной предутренним морозцем земле гулко прозвучали его быстрые шаги.
Вернувшись на свое место, Авдошин сел, неторопливо переобулся и только потом нащупал рядом с собой плечи скрючившегося от холода Бухалова.
— Подъем, гвардия!
Бухалов засопел и хриплым сонным голосом недовольно пробурчал:
— Подъем! Поспать по-человечески не дадут!
— Выходи строиться! — скомандовал помкомвзвода. — Да не чухаться!..
— Успеем... Не на кухню...
Люди зашевелились, кашляя, негромко переговариваясь, приспосабливая к вещмешкам котелки и каски. В углу кто-то чиркнул зажигалкой. Потянуло крепким запахом махорочного дыма.
— А завтрак будет, товарищ гвардии сержант? — спросил Бухалов. — Или прямо на передовую?
— Все будет, гвардия! И завтрак и передовая!
— П-понятно.
На командный пункт роты, к небольшому, развороченному снарядами каменному домику на самом гребне Геллерта, отделение Авдошина пришло первым. Помкомвзвода подождал, пока подтянутся замыкавшие разрозненный строй Гелашвили и Бухалов, негромко распорядился:
— Садись! Можно перекурить и... все прочее. Только далеко не отходить.
Он снисходительно закурил из бухаловского кисета и, подняв воротник полушубка, присел под стеной дома рядом с Отаром Гелашвили. Отсюда был хорошо виден рассветный, словно выплывающий из серого тумана Будапешт.
Сейчас он выглядел не так, как ночью. На севере и северо-западе, где часа три назад Авдошин видел только рыжие отблески далекого зарева, теперь медленно плыли над холмами длинные темные тучи дыма, сквозь который смутно прорисовывалась каменная громада королевского дворца. Справа от прибрежных холмов, теряясь в тумане у острова Маргит, дымилась неподвижная серо-стальная гладь Дуная. Был хорошо виден рухнувший в воду Ланцхид — Цепной мост, а за ним — мощный купол и остренькие башенки парламента. Подернутый утренней дымкой, Пешт казался сейчас огромным и бескрайним. Безмолвствовали его многочисленные кварталы, у самого горизонта, там, где вставало невидимое солнце, чуть заметно темнел массив Керпештского кладбища, южнее поднимались в небо трубы машиностроительного завода и главных железнодорожных мастерских. А рядом с горой Геллерта, внизу, скорбно стыли в холодной дунайской воде взорванные фермы моста Елизаветы и моста Франца-Иосифа.
Авдошин затянулся, медленно выпустил густую струю дыма.
— Памятник бы на этой горе, вот здесь, где мы сидим, поставить! — сказал он. — Всем, кто погиб. Ване Ласточкину, Приходько Феде, Садыкову, лейтенанту Волобуеву, замполиту нашему, капитану Краснову...
— А замполиту памятник пока не требуется! — раздался вдруг у него за спиной веселый хрипловатый голос.
Помкомвзвода оглянулся и остолбенел с дымящейся самокруткой в руке — прислонившись к выступу каменной стены, перед ним стоял капитан Краснов, живой и невредимый. Авдошин открыл рот и замигал от изумления. Он же сам, собственными своими глазами видел его неподвижно распластанное тело там, в двух десятках метров от дзота, прижавшего к земле почти полбатальона!
Улыбнувшись, замполит очень внимательно, словно ничего не понимая, глядел на него.
— Н-ну, чего ж ты з-замолчал? — слегка заикаясь, спросил он.
— Так вы ж... Товарищ гвардии капитан!.. Живы! — еще не веря собственным глазам, сказал помкомвзвода. — Вы ж там лежали...