Китайский массаж: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Настал черёд Ша Фумина. Его тело тоже выпрямилось. И правда, как ты можешь в «такой момент» произносить «подобные слова»?

Ша Фумин снова заключил девушку в свои объятия и крепко прижал к себе:

— Ду Хун, клянусь тебе, я больше не заикнусь об этом.

Всё тело Ша Фумина умерло, лишь желудок продолжал жить бурной жизнью. Жить и болеть.

Ду Хун видела сон. На больничной кровати она постоянно видела один и тот же сон. Всё действие разворачивалось вокруг пианино. Музыка незнакомая, очень странная, словно воспоминания о былой обиде. Размах регистра поражал воображение, аппликатура была сложной и запутанной. Ду Хун играла. Странная мелодия вытекала с кончиков её пальцев. Каждый палец изливал чувства, пальцы были мягкими и податливыми. Ду Хун чувствовала в пальцах живость, они порхали сами по себе, словно океанские волны.

В этот момент Ду Хун поднимала обе руки. На самом деле она не играла, а дирижировала. Она дирижировала хором, в котором четыре голоса: сопрано, меццо-сопрано, тенор и бас. Особенно ей нравился бас — бас обладает особой проникновенностью, это фон для всех прочих звуков, бас звучит фоном, растягивается до непостижимой глубины.

Сон Ду Хун приближается к развязке. Происходит нечто страшное. Ду Хун дирижирует обеими руками, но мелодия звучит издалека и никак не смолкает. Ду Хун волнуется, она пытается нащупать клавиатуру и пугается. Она вовсе не играет на пианино. Пианино играет само по себе. То одна клавиша нажимается, то другая. Словно ими управляют руки призрака.

От прикосновения к клавиатуре Ду Хун просыпается, вся в холодном поту, а пианино продолжает играть без остановки.

Цзи Тинтин не уехала, она всё-таки осталась. Почему не уехала, она не сказала, а остальным неудобно было спрашивать. Ду Хун дважды подгоняла её: уезжай, прошу тебя! Цзи Тинтин ничего не отвечала и молча ухаживала за Ду Хун. В сердце Цзи Тинтин возникла лишь одна логическая цепочка: если бы не свадьба, то она бы не уехала, если бы она не надумала уезжать, то Ду Хун не стала бы её ждать, а если бы Ду Хун не стала её ждать, то с ней не случилось бы несчастье. Сейчас, когда Ду Хун в таком состоянии, если она уедет, то как с этим жить? Единственное, что оставалось делать Цзи Тинтин, — это заниматься самобичеванием, она даже подумывала о смерти.

Разве могла Цзи Тинтин не понимать, что Ду Хун вовсе не хотела, чтобы она себя винила, а хотела, чтобы она побыстрее поехала домой и устроила свадьбу? С другой стороны, если Цзи Тинтин ни с того ни с сего вдруг останется, то это на самом деле будет мучительно для Ду Хун. Чем дольше она здесь пробудет, тем сильнее будут мучения Ду Хун. Уезжать или не уезжать? Цзи Тинтин сходила с ума. Она постоянно тихонько сидела на краешке постели Ду Хун, держа её за руку. Иногда она легонько сжимала руку Ду Хун, но большую часть времени просто держала, так что у обеих устали пальцы. Одному богу известно, насколько похожи были в этот момент мысли обеих девушек: каждой хотелось сделать, как лучше для другой, но не получалось найти подходящего пути или способа. И сказать не получалось — как не скажешь, всё не так. Так прошло два или три дня, и тогда Ду Хун, чтобы вынудить Цзи Тинтин уехать, перестала с ней общаться. Даже пальцем не разрешала до себя дотронуться. Две лучшие подруги зашли в странный тупик. Жаль, что нельзя было вытащить из груди сердца и, окровавленные, показать их друг другу.

В итоге к отъезду Цзи Тинтин решительно приложила руку Цзинь Янь. Цзинь Янь приехала в больницу и обнаружила, что Ду Хун и Цзи Тинтин не разговаривают. Цзи Тинтин лебезит перед Ду Хун, а та не обращает на неё внимания. Изо рта у Цзи Тинтин пахло тошнотворно. У Цзинь Янь засосало под ложечкой, но она не могла ничего сделать, не могла ничего сказать — оставалось только одной рукой держать за руку Цзи Тинтин, а второй Ду Хун. В левую руку ей вцепилась Цзи Тинтин, а правую крепко сжимала Ду Хун. Это были две потерявших надежду руки, и сама Цзинь Янь в тот момент испытала отчаяние.

Поскольку они давно уже дружили, то Цзинь Янь понимала чувства и Цзи Тинтин, и Ду Хун. Обеим пришлось несладко, но так продолжаться не может. Тогда Цзинь Янь учинила самоуправство. Пригодилось её природное умение брать на себя всю ответственность. Цзинь Янь ничего не сказала, вернувшись в массажный салон, получила у Ша Фумина расчёт и попросила Гао Вэй купить билет на поезд, а Сюй Тайлаю велела вместо Цзи Тинтин собрать все её вещи. На следующий день утром Цзинь Янь вызвала такси, и вместе с Тайлаем они поехали в больницу. Она обманом выманила Цзи Тинтин из палаты и вместе с Тайлаем силком усадила её в такси, после чего так же силой посадила на поезд. Пара пустяков, и Цзи Тинтин уже едет домой. Затем Цзинь Янь вернулась в больницу, вынула мобильник и набрала номер Цзи Тинтин, но ничего не сказала, а передала трубку Ду Хун. Ду Хун сначала не поняла и с сомнением взяла телефон, но услышала на том конце провода крик Цзи Тинтин:

— Сестрёнка!

А потом она услышала стук колёс поезда. Ду Хун сразу же поняла. Всё поняла! А как только поняла, так заорала в трубку:

— Сестрёнка!

От этого крика стало плохо обеим, они замолчали, в трубке повисла тишина, лишь слышен был стук колёс. Тук-тук, тук-тук. Поезд мчался в неизведанную даль, всё дальше и дальше. По мере того как увеличивалось расстояние между ними, усиливалось и ощущение пустоты в сердце Ду Хун. Она не могла удержаться, закрыла телефон и прильнула к груди Цзинь Янь со словами:

— Сестрица Цзинь Янь, обними меня! Обними меня!

Глава двадцатая

Ша Фумин, доктор Ван и Сяо Кун

Сяо Ма ушёл, Цзи Тинтин ушла, Ду Хун в больнице. В массажном салоне разом стало меньше на трёх сотрудников, он заметно опустел. Оказывается, «пустота» — это нечто вполне конкретное, каждый может безошибочно почувствовать её, одно слово — пустота.

Потихоньку все успокоились. Ша Фумин пригласил мастера, чтобы установить в комнате отдыха у двери ограничитель хода на магните. Сейчас стоило кому-то открыть дверь до упора, то ограничитель хода сразу издавал громкий звук. Этот щелчок означал, что дверь упёрлась в стену, то есть можно быть спокойным.

Звук, призывавший к спокойствию, оказался коварным. Он постоянно намекал на кое-что, а именно на большой палец Ду Хун. Намекал каждый раз, и в итоге, наоборот, все тревожились.

Мысли всех были заняты большим пальцем. Большим пальцем Ду Хун. Раздвоившимся вследствие удара. Раздвоившийся палец заслонил собой всё остальное, прочно обосновавшись в умах каждого из сотрудников салона. Теперь все были исключительно осторожны, боялись любых резких движений. В итоге атмосфера в салоне царила безрадостная.

Ша Фумин стал вести себя иначе, чем раньше, то и дело подходил ко входу в комнату отдыха и стоял там. Он потратил очень много времени, развлекаясь с дверью. Он опирался на дверь, снова и снова тянул дверь на себя, чтобы оторвать её от магнитного ограничителя хода, потом толкал, чтобы она закрылась, снова тянул, снова толкал. В безрадостном салоне постоянно слышны были щелчки магнитного ограничителя. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ша Фумин со своим щёлканьем всех достал, но никто не осмеливался ему это сказать, в основном все его жалели. Ша Фумин тайно влюблён в Ду Хун — это перестало быть секретом. Он наверняка очень сожалел о случившемся, поскольку ему давно говорили, что надо установить на двери в комнату отдыха ограничитель хода, он всегда обещал, но в итоге забывал. В каком-то смысле он непосредственный виновник происшествия. Его никто не призывал к ответственности, но это не значит, что он сам не считал себя виноватым. Он мог лишь раз за разом открывать дверь, снимая её с магнитного ограничителя, и снова закрывать. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Ша Фумин так сожалел, что болело даже нутро, что называется, «печень и внутренности разрывались от горя». Он сожалел не только о том, что не установил ограничитель хода на дверь, нет, тут речь о большем. Как ни крути, а ему надо было подписать с сотрудниками трудовые договоры. А он не подписал. Ни одного.

Строго говоря, даже если слепые вливаются в общество, даже если они сами себя обеспечивают, то они всё равно не являются полноценными членами общества. У них нет никаких организаций. Нет профсоюзов. Нет страховки. Нет трудового договора. Одним словом, слепцов с этим обществом не связывают никакие действенные общественные отношения. Даже если они вступают в брак, то создают семьи, женятся или выходят замуж за себе подобных. Это количественное накопление, а не качественное изменение. Неужели слепцов ничто не связывает с обществом? Связывает. А именно дотация в размере ста юаней, которую ежемесячно начисляет отдел социальной защиты. Сто юаней — символическая сумма, которую общество выплачивает для собственного психологического успокоения. Смысл её вовсе не в помощи, а в том, чтобы с чистой совестью забыть. Слепцами, инвалидами вполне можно пренебречь. Вот только жизнь-то не символическая, а настоящая, она складывается из лет, месяцев и дней, из часов, минут и секунд. Ни одной секундой пренебречь нельзя. Каждую секунду мы живём в коллективе. Не может человек заработать себе на жизнь, надеясь только на себя.

Слепые живут и работают без регистрации. Они нелегалы. Все, без исключения, даже сам Ша Фумин. Жизнь слепцов чем-то напоминает жизнь в сети Интернет: когда они нужны здоровым людям, то по клику мышки материализуются, а стоит здоровым людям выключить компьютер, то и слепцы возвращаются в виртуальное пространство. Одним словом, слепцы существуют, но при этом не существуют. Их жизнь обладает лишь неким правдоподобием. А для слепых всё общество напоминает собой слепца, и они, слепые, с самого начала попадают в «слепую зону». Так предопределено, что жизнь слепца — игра, только так и никак иначе. Стоит произойти пусть даже маленькой неожиданности — ты можешь подчистую проиграть жизнь.

Ша Фумин отстал от двери в комнату отдыха и в одиночестве подошёл ко входу в массажный салон, что было сил хлопая глазами. Он смотрел наверх, на небо, смотрел вниз, на землю, но ничего не увидел. Для слепцов нет ни неба, ни земли, так что и небо, и земля остаются глухими к мольбам.

Будучи директором, Ша Фумин мог бы превратить свой массажный салон в маленькое подобие общества. У него была такая возможность. Была такая обязанность. Он мог бы, принимая сотрудников на работу, подписывать с ними трудовые договоры. При наличии договоров он имел бы право требовать от сотрудников оформления страховки, тогда сотрудники обрели бы связь с обществом, перестали бы быть «нелегалами», превратились бы в «людей».

Не то чтобы Ша Фумин не думал о трудовых договорах, он задумывался об этом ещё в Шанхае, жаждал подписать трудовой договор со своим тогдашним работодателем. Все работники салона тайком в общежитии обсуждали этот вопрос, перебивая друг дружку, но никто не хотел высовываться, в итоге дело заглохло. У китайцев есть одна особенность: они не особо любят выступать от имени коллектива. У слепцов же данный недостаток приобретает гипертрофированные черты, превращаясь в золотое правило: а почему я должен? Есть у китайцев и ещё одна особенность: они всегда надеются на авось. И снова среди слепцов этот недостаток приобретает гипертрофированные черты, опять же превращаясь в золотое правило: беда не может свалиться мне на голову. Не может и всё тут, почему я?