Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А в это время Ульрика обдумывала, как бы поосторожнее обрисовать Ханне ситуацию, чтобы не слишком волновать старую женщину. Сидя с Юлией в гостиной и играя с нею во врача, она обернулась к кухне, где Ханна готовила ужин.

— Между прочим, не исключено, что мы очень скоро уедем из Айзенштадта.

Сквозь открытую дверь она увидела, как Ханна вздрогнула, положила нож, которым нарезала хлеб, и растерянно взглянула на нее. В неярком свете сорокаваттной лампочки ее лицо неожиданно показалось Ульрике каким-то скукожившимся, древним.

— Чего это вдруг? — спросила она. — Да и куда вам ехать-то? Завод рядом, очень удобно. Опять же и я под боком, ну, если не соседка, то хоть не у черта на куличках живу, всегда можете Юлию привезти.

— Так складывается, что Ахиму, наверное, скоро придется подыскать себе новую работу. Редакция его больше не устраивает. — Ульрика не лгала, хотя и понимала, что говорит не всю правду. — А я как учительница всюду найду место.

— А как же ваша квартира? Вы столько денег в нее вбухали, такие дорогие стеллажи заказали, и так вот все бросите?

— Что поделать… Но если уж на то пошло, то квартира эта для нас становится тесноватой.

— Вот как?

— Да, бабушка, — неожиданно встряла Юлия. — У меня скоро появится братик. Тогда я буду играть только с ним, а мамочка сможет больше заниматься своими делами.

Эта новость поразила Ханну не меньше, чем первая. Она встала в дверях, собираясь задать вопрос, но замялась, не зная, как ей выразиться в присутствии внучки. Наконец она сказала:

— Выходит, к вам скоро опять прилетит аист?

— О каком аисте ты говоришь, бабушка? — воскликнула Юлия. — Ребенок уже давно у мамы в животе. Приложи ухо — услышишь.

— Так, так… Чудеса! — пробормотала Ханна. Эта новость вернула ей хорошее настроение. — И когда же вы ждете прибавление в семействе?

— В мае, — ответила Ульрика, с улыбкой выслушав диалог бабушки и внучки.

— Забавно: твой ребенок может родиться с тобой в один день, — проделав некоторые расчеты, сообщила Ханна. — Тебе будет тридцать два. Боже, как время-то бежит! Вы и впрямь стали совсем взрослые, так что сами знаете, как лучше… Об одном только прошу: уж не забывайте меня, старуху.

— Мама! — вскричала Ульрика. — Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты даже думать так не смела!

— Ну ладно, ладно, не сердись. — Ханна вернулась на кухню и снова занялась ужином. — Куда это Ахим запропастился? С детства не был домоседом, все любил под каштанами сидеть…

Между тем наступили сумерки. Солнце скрылось в белесой пелене. Один за другим зажигались огни. Лаяли собаки. Где-то не переставая тарахтел мотоцикл, — видимо, никак не заводился. Стоя у изгороди, Ахим увидел вдали крышу товарного состава, медленно, с перестуком тащившегося в Галле или Лейпциг. Там, куда убегали рельсы, лежал комбинат. Странно, Ахиму показалось, что небо в той стороне какое-то особенно мрачное, зловещее, точно там никогда не было звезд, а извечно зияла лишь черная, космическая дыра…

Последний месяц, пока Ахим дорабатывал положенный до увольнения срок, редакцию возглавлял Лерман, бывший его заместителем. Лет на двадцать старше Ахима, всю свою жизнь проработавший в разных газетах, он тем не менее, несмотря на все свое прилежание и даже честолюбие, был классической серостью. Семь лет Ахиму приходилось переписывать его материалы. Он делал это безропотно и без эмоций, чтобы не обижать коллегу. Теперь же «Факел» стал чем-то вроде ведомственного бюллетеня: Лерман, совершенно не владевший пером, нашел выход из положения в том, что почти всю газетную площадь отвел под публикацию всевозможных речей и официальных документов. Газету перестали читать, и Ахим — одним из первых.

Разумеется, после ухода из редакции он не мог особенно привередничать и внутренне был согласен на любую работу, даже самую непрестижную, будь то дворником или разнорабочим на стройке. С одним-единственным условием: только не в Айзенштадте. Для него была непереносима мысль, что кто-то будет посмеиваться за его спиной и ехидничать: мол, во как Штейнхауэра жизнь мордой об стол приложила… Он был готов влачить самое жалкое существование, но только не «исправляться», к чему его призывало собрание.

У меня есть своя голова на плечах, думал он. И пока я свободный человек, я буду идти собственной дорогой… Возможно, когда-нибудь я вернусь в биологию: как-никак закончил биофак, хоть и семь лет назад, ну да знания остались. Чем плохо? Буду работать в лаборатории, ставить опыты над мышами и крысами: хорошее, чистое дело… Несмотря на работу в редакции, он был в курсе того, что происходило в биологии, регулярно читал научные журналы, так что квалификации не потерял. Ему было известно, что генетика перестала считаться «буржуазной лженаукой», получила как бы второе рождение, с профессора Безендаля сняты все вздорные обвинения, и он возглавил исследовательский институт. Быть может, именно сейчас он сможет реализовать себя как ученый с наибольшей полнотой.

Но и литературу он не забросит. Страсть к писательству в нем не только не угасла, а лишь окрепла. Все больше и больше его захватывала идея повести. Он пытался выстроить сюжет. Велик был соблазн воспроизвести недавно пережитое, но он чувствовал, что очень легко может сбиться, так сказать, на созерцание собственного пупа. Описание пережитых злоключений казалось ему занятием слишком банальным. Он опасался, что, отталкиваясь только от своего опыта, может невольно исказить жизненную и историческую правду, впасть в субъективизм, не имеющий ничего общего с реализмом. Нет, тут требуется нечто другое. По типу повесть должна быть чем-то вроде «Михаэля Кольхааса»[10], как ни страшно ставить для себя такие ориентиры.

Некто борется против несправедливости. Чем кончится его борьба: победой или гибелью?

Стало совсем темно. Даже снег в поле перестал белеть. Ахим снова посмотрел в сторону Айзенштадта и опять подивился угрюмой черноте неба над городом…

Ханна сказала:

— Ладно, хватит тут спектакль разыгрывать. Вы что, думаете, я ничего не замечаю? Я и без вас давно все знаю. Карл Функе показал мне ту газету, где Люттер с грязью Ахима смешал. Вот же негодник! Как можно так людей бесчестить?! Ну а ты-то, Ульрика, тоже хороша. Почему не сказала мне всю правду? Что такого натворил Ахим? Не верю, чтобы такой славный мальчуган мог сделать что-то плохое.

Прямота, с какой она задала вопрос, поставила Ульрику в тупик. Как ответить, чтобы Ханне стало все ясно? Помедлив в поиске точных слов, Ульрика сказала:

— Ахим очень честный и прямолинейный, поэтому сплошь и рядом натыкается на непонимание людей. Там, где другие вполне довольствуются половиной, он во что бы то ни стало хочет добиться всего. Отсюда, по-моему, и идут все его неприятности.

— Это я хорошо понимаю, — подтвердила Ханна. — Он весь в отца. Роберт тоже был такой: ему либо все, либо ничего. Он мог лоб себе расшибить, но коль уж брался за дело, то должен был довести его до конца. Но ответь: так-таки необходимо было Люттеру топить своего товарища, друга детства?

Ульрика только пожала плечами. Конечно, живуч еще дух былых времен. На всякого несогласного непременно надо повесить ярлык «оппортуниста» и подвергнуть публичному избиению. Но это должно измениться, не может не измениться. Партия не имеет права опускаться до такого…

[10] Новелла немецкого классика Генриха фон Клейста (1777—1811).