Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Бригада, сносившая печи, трудилась на совесть. Могучий кран поднимал обрезки воздуховодных труб и, пронеся их на внушительной высоте, сгружал в вагоны заводской одноколейки. Работа требовала ювелирной точности. Снизу бригадир делал крановщику какие-то знаки и, напрягая голос, кричал: «Вира!», «Майна!» А ведь еще совсем недавно поезда увозили отсюда не лом, а тот самый металл, который помог республике встать на ноги. Никому теперь это было не нужно. Другой кран, как заведенный, обрушивал тяжеленный шар на кирпичные стены. Каждый удар сопровождался оглушительным грохотом и поднимал в воздух тучи кирпичной пыли.

Все это напоминает мучительную агонию, подумал Бухнер. Он уже знал, что последней будет снесена шестая печь и, как первую, во время пуска комбината, ему же будет поручено произвести и последнюю плавку. Он нервно закурил и вышел из цеха. Все звуки, все повадки печей были ему хорошо известны: то слабое посапывание во время плавки, то мощный гул во время выпуска металла. Третью как раз только что загрузили, услышал он, а в четвертую подают дутье. Дьявол побери тех, кто рушит это творение рук человеческих…

— Герберт, — услыхал он позади себя голос Винтерфаля, — не трави себя понапрасну, был комбинат, да сплыл…

И Лизбет Гариш наблюдала каждый день со своего подъемника за сносом печей. С содроганием ждала она того дня, когда современные стенобитные орудия подойдут к ней вплотную, засверкают голубые вспышки автогенов и кто-то поставит у входа на подъемник заграждение с табличкой: «Осторожно! Опасная зона! Проход запрещен!»

— Нет, я этого не перенесу, — причитала она, — пусть кто другой при этом присутствует, у кого нервы покрепче. Ой, девочки, худая наша доля.

— Это ты-то, толстуха, на худую долю жалуешься? — не удержалась от каламбура Марго.

— Нашла повод шутить, дурочка! — обиженно ответила Лизбет. — Гляжу я на наш порушенный комбинат и вспоминаю войну. Вот также и в Магдебурге было, когда его американцы бомбили…

Эрих Хёльсфарт работал в цинковальном цехе, почти под самой крышей. Линия уже действовала, хотя оборудование было еще не укомплектовано. Последние дни Эрих со своей бригадой был занят тем, что монтировал на головокружительной высоте перила и мостики к диспетчерскому пункту. Мимо него тельфер нес по воздуху гигантские стальные конструкции и опускал их в одну ванну за другой, где они очищались от ржавчины и покрывались цинком, чтобы уж не ржаветь практически вечно.

С верхотуры территория комбината была как на ладони. Глазам Эриха открывался другой мощный комплекс — газобетонный, уже принимавший законченные очертания. А рядом сносились кауперы, рушились гигантские трубы, пятая печь уже лежала в развалинах.

Надо привыкать к новому, подумал он, менять образ мыслей, перепрофилировать самого себя. Сумею ли я?.. Всякий раз, глядя, как на фоне серого, безмолвного неба из знакомого силуэта вновь выпадает какая-то часть, он испытывал ужас, точно от бессмысленного и жестокого вандализма. Горло сжимала спазма, и он отворачивался. Хоть он и решил включиться в перепрофилирование, тем не менее зрелище разрухи, гибели комбината, некогда считавшегося символом возрождения страны, было для него нестерпимо. Он знал, что эта рана долго еще не заживет в его сердце.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

Как всегда в ожидании гостей, Ханна вышла на дорогу. Завидев из своего сада айзенштадтский поезд, она уже знала, что минут через пятнадцать они должны быть на подходе к деревне. И вот они наконец появились из-за поворота: Юлия, Ахим и Ульрика. Углядев бабушку, Юлия вырвалась из рук родителей и побежала ей навстречу, уже издали взахлеб рассказывая свои детские новости, так что Ханна не разобрала ни единого слова.

Когда Ахим подошел ближе, он показался ей каким-то бледным, уставшим, и она подумала про себя: какой же все-таки мерзавец этот Люттер, сколько он в своей статье на Ахима грязи вылил! Об этой публикации она узнала от Функе, который, хоть и был давно на пенсии, все равно по-прежнему исправно выписывал «Факел», — он возмущался пачкотней Люттера не меньше, чем сама Ханна.

Ульрика восхищалась новой дорогой, тем более что в это время года контраст был еще разительнее.

— Теперь у вас просто благодать! — сказала она. — Идешь, и ноги сухие. Раньше в ноябре здесь без резиновых сапог делать было нечего.

— Что верно, то верно, — подтвердила Ханна. — Дорога — это наша гордость. Вы ведь у меня и впрямь сто лет не были. Проходите в дом — сейчас вам свою новую ванную покажу. И ватерклозет! Это мне Функе с Моосшваммом построили на месте прежнего хлева, дай бог им здоровья.

Это тоже оказалось для Ульрики приятной неожиданностью.

Теперь, подумала она, Юлия вполне может проводить здесь по нескольку дней: комфорт не хуже городского, не придется посылать ее в хлипкую будку во дворе. Да и мне тут будет очень удобно, когда родится младенчик…

Ванная, куда вела дверь из кухни, выглядела действительно шикарно: голубые кафельные стены, раковина, ванна и зеркало с полочкой.

— Вы вообще-то надолго? — поинтересовалась Ханна.

— Как договаривались — до Юлиного дня рождения. В понедельник вечером поедем обратно.

— В понедельник? А на работу тебе, что же, не надо?

— Я взяла отгул.

— А Ахим?

Конечно же, она еще ничего не знала. А если бы знала, как бы она отнеслась к тому, что Ахима сняли с работы и вкатили партийный выговор? Они предлагали ему «исправиться», предложили перейти на производство. Но он отказался и тем самым, должно быть, окончательно испортил дело. Теперь он был безработным, чувствовал себя за бортом жизни и понятия не имел, как ему жить дальше.

Он вышел из дома и направился в дальний конец двора, где за изгородью далеко, до самого горизонта, тянулась равнина. Выпал первый снег. Если на асфальте он тут же таял, то здесь, на коричневой пашне, ложился тонким белым покрывалом. Воздух был прозрачен и сух. Откуда-то с востока, с Эльбы, дул легкий ветерок, и в высоких кронах каштанов шуршала жухлая охряная листва.

Он допустил серьезную политическую ошибку… Обвинение нешуточное. Тем не менее он не стал оправдываться, сочтя, что бесполезно оспаривать решение пятисот членов заводской парторганизации, к тому же еще утвержденное окружным комитетом. Он только сказал: «Не знаю, как насчет коммуниста, но как у человека совесть у меня чиста, и если моя ошибка состоит в том, что я всегда ставил доверие к людям выше подозрительности, то я обречен ошибаться всю жизнь». Больше всего его возмущала откровенная несправедливость Мюнца, заявившего на собрании, что, дескать, Ахим всегда искал в жизни легких путей. Слова эти с радостью подхватил Люттер и потом не раз повторил их на решающем заседании окружного комитета. «Гладенькая биография, ничего героического. Школа, университет, работа в газете — вот, собственно, и вся его жизнь. Как выходцу из рабочей среды, ему всюду был зеленый свет, а сам-то он ни дня у станка не стоял…»

Упрек этот впервые прозвучал во время недавнего праздника, когда они тщетно пытались убедить Ахима в необходимости выступить с покаянием. Слова Мюнца взбесили его, а тут еще и пиво… Когда Ахим наконец рассказал Ульрике об истинной причине их стычки с Мюнцем и вообще о том, что происходило у него на работе в последнее время, она его поняла и не осудила. Тот ее танец с Маттиасом стал для Ахима всего лишь поводом высказать своему партийному начальству все, что он о нем думает. Гладенькая биография… Так может говорить лишь тот, кто его совсем не знает либо намеренно хочет оболгать, и с таким человеком дружбы у него быть не может.

Здесь он вырос. В тринадцать лет остался без отца; на помощь матери рассчитывать не приходилось. Когда рухнул фашизм, он решил, что жизнь бессмысленна, что верить больше не во что, и приставил пистолет к виску. Его спасла случайность, иначе лежать бы ему в земле. А что было потом? О, молодость у него была какой угодно, но только не легкой, настрадался он достаточно. Перед его глазами вставали сцены, о которых без содрогания вспомнить было невозможно. Военная тюрьма в Магдебурге. Встреча с Ульрикой, диагноз врачей, предрекавших ей скорую смерть. Бесконечные поиски лучшей, справедливой жизни. Тяжелые годы учебы, высокомерные учителя, подвергавшие его изощренным унижениям. Комплекс неполноценности от ощущения себя плебеем, и вдруг на каком-то этапе гордость, что он плебей. Потом сознание, что твое место только среди рабочего класса и его партии, и нигде больше… Нет, его жизненный путь отнюдь не был устлан розами, тем более с его-то характером, его максимализмом. Единственное, что облегчало жизнь, так это сознание, что ты строишь республику, НОВУЮ СТРАНУ. А если ему иной раз и помогали, то сам он никогда не стремился к легкой доле. В конце концов, всякий, кто сколько-нибудь себя уважает, хочет жить своей головой, сам выбирать свои дороги. В этом они с Ульрикой похожи. И быть может, именно поэтому они так и не смогли расстаться, а сейчас, несмотря на все неудачи Ахима, стали только ближе друг другу.

Не отчаивайся, говорила она. Слава богу, я кое-что зарабатываю, и уж как-нибудь проживем. Ведь не вечно же будет длиться твоя черная полоса. Знаешь, за что я тебя люблю? За твою прямоту и смелость. Терпеть не могу подхалимов и трусов…