Мир на Востоке: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

На том совещании, где присутствовал Франк, был создан оперативный штаб, в который вошли руководящие работники округа и соответственно он как заведующий экономическим отделом партийной газеты. Штаб собирался почти каждую неделю: искали пути и средства, как ослабить петлю эмбарго, свести к минимуму зависимость промышленности республики от Запада. В разговорах все чаще и чаще упоминался Айзенштадт: по мнению многих, там следовало как можно скорее организовать сильный исследовательский коллектив, которому была бы поручена одна-единственная задача — найти способ изготовить столь необходимый для машиностроения особый чугун, не уступающий западному аналогу по кислотоупорности, износо- и термостойкости. Правда, звучали и сомнения в том, способны ли вообще низкошахтные печи дать такое качество.

— Заводу уже десять лет, — мрачно говорил некто из министерства тяжелой промышленности, имевший репутацию технократа. — Спору нет, в первые послевоенные годы он сослужил нам добрую службу, помог заткнуть дыры, но теперь… Теперь это уже старичок, ветеран. Если хотите знать мое мнение, то я бы пустил его на слом.

Клуте Бартушек оторопел. Для него эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

— Видно, ты, товарищ, сам не понимаешь, что говоришь! Мы тут напрягаем мозги, где взять металл не то что завтра или в отдаленном будущем, а непосредственно сегодня, а ты тут прожектерством занимаешься. Ишь чего предлагаешь: завод ликвидировать!..

Каким-то образом об этом споре на совещании прослышал и Манфред Кюнау, и он, как та пуганая ворона, что куста боится, почел за лучшее держаться в стороне. По вопросу о чугуне налицо были два противоположных мнения, и, как это уже не раз бывало в прошлом, местное руководство не соглашалось с позицией Совета министров. Ну и как должен был вести себя в этой ситуации он, Кюнау? Самым разумным было — не высовываться, обождать. Еще не хватало ему опять подвергнуться суровой критике, опять выслушивать упреки в нарушении партийной дисциплины. Нет уж, теперь он ни за что не станет лезть ни с какими идеями. Достаточно с него того раза, когда он всего-то и предложил, что использовать отработанный шлак на строительстве дороги, а чем это кончилось? Нет, теперь он будет помалкивать. Наученный горьким опытом, он больше ни за что не полезет меж двух могучих жерновов: государством и партией. Другое дело — поддержать идею создания исследовательского коллектива! Вопрос, правда, будет ли толк от этого коллектива, даст ли его работа практическую отдачу, но это уж покажет время…

Клуте Бартушек очень скоро раскусил Кюнау. Он нутром чуял такие, как он говорил, «виляния хвостом» и объявил Франку Люттеру, что на металлургическом комбинате устранение нежелательных явлений, как гласило недавно вошедшее в обиход неуклюжее выражение, идет крайне медленно. Франк отправился к Ахиму.

— Как ни прискорбно, мой дорогой, но ваша партийная организация, похоже, пребывает в глубокой спячке. Если мне не изменяет память, ты уже несколько лет назад выступал с публичной критикой заводского руководства, а воз, как говорится, и ныне там…

— Ты, что ли, не выступал? И не далее как несколько месяцев назад.

— Что было, то было. Но я извлек из этого полезный урок. С высоты сегодняшнего дня я бы назвал ту свою позицию нереалистичной, максималистской. Теперь, как видишь, исправляюсь, потому-то и пришел к тебе. Ведь ты их лучше знаешь, как-никак работаешь вместе.

— Ты о ком?

— О Кюнау, о ком же еще. Ну и, естественно, о Дипольде.

Ахим опешил: какие могли быть претензии к Дипольду? Еще год назад, когда появились признаки того, что поставки металла из западных стран могут прекратиться, Дипольд первым забил тревогу, призвал во всеоружии встретить назревающий экономический бойкот. Он и теперь, не слушая колеблющихся и сомневающихся, убежден, что комбинат отнюдь не исчерпал всех своих возможностей. Он верит в успех исследовательской группы, которую вновь возглавили инженер Вильдбах и бригадир плавильщиков Бухнер. Если б им удалось создать новый сорт чугуна, это бы позволило получить те тридцать тысяч тонн, что до сих пор ежегодно закупаются за границей, сэкономить одиннадцать миллионов валютных марок!

— Ладно, не будем касаться Дипольда. Но что ты можешь сказать о Кюнау?

— Что могу сказать? На нашем комбинате развелось много людей, которые просто-таки благоговеют перед западной техникой, причем настолько, что забывают об элементарном чувстве собственного достоинства. Уровня этой техники, утверждают они, нам вовек не достичь. Узнав о бойкоте, они замирают, как кролик перед удавом, у них самый настоящий паралич мысли. Надо ли говорить о гибельности этого комплекса неполноценности, этого неверия в свои силы? Собственно, об этом я и хотел написать в «Факеле». Но Кюнау зарубил мою статью.

— И чем он это мотивировал?

— Тем, что писать об этом пока преждевременно. Пусть сперва начальство на самом верху придет к какому-то одному, определенному мнению.

— Странно… А расскажи-ка, что произошло между вами, когда ты его продернул в одной из своих заметок?

Ахим медлил с ответом. У него было такое ощущение, будто Франк не спрашивает, а допрашивает его, и Ахим не стал таиться.

— Чего ты добиваешься, Франк? Ты под Кюнау копаешь, да? Но ведь после того случая столько времени прошло. Да и не ты ли сам, правда, когда дело касалось лично тебя, как-то сказал: «Никто не застрахован от ошибок»…

Франк понял: знает наперед, что любое его слово станет фактически доносом на секретаря парткома, — и попытался развеять эти подозрения.

— Клянусь честью, старина, весь этот разговор останется между нами. Пойми меня правильно: мне поручено разобраться в ситуации.

— Если коротко, то я скажу так: Кюнау хотел приспособить людей к социализму, я же — социализм к людям. Честно говоря, сегодня я не знаю, какая из двух позиций верная.

Не густо, но уже кое-что, подумал про себя Франк. Кой-какая информация уже набирается.

Утром следующего дня, едва Франк вошел в свой кабинет, на столе затрещал телефон. Звонил Бартушек. Его хриплый голос звучал возбужденно.

— Слушай, Люттер, брось все как есть и спускайся вниз. Я сейчас заеду за тобой. Считай, что я уже выехал.

— Что-нибудь случилось?

— Ах да, ты же еще ничего не знаешь… Авария на комбинате. С полуночи все пять печей второго цеха загашены…

У него было такое ощущение, будто на голову обрушилась барабанная дробь. Виски сжимало, и, открыв глаза, он не сразу понял: то ли это все еще длится мучительный сон, то ли он уже проснулся. Наконец сообразил, что происходит. В дверь беспрерывно стучали и трезвонили. На лестничной площадке кто-то выкрикивал его имя. Стряхнув с себя остатки сна, он с удивлением обнаружил, что находится в собственной постели, у себя дома, а не в далеком Кузнецке, в гостиничном номере, который делил с Ойгеном Вильдбахом. Тотчас ему вспомнилось все то, что не давало покоя со вчерашнего дня, и прежде всего — Халька… Встреча их была короткой: почти на ходу она чмокнула его и убежала. За тридевять земель от дома, на краю света, он испытывал неизбывную тоску, страстное желание поскорее увидеть ее вновь. Как только мы обнимемся, успокаивал он себя, все образуется, станет на свои места. И вот они встретились — и что же? Она спешила в Граубрюккен, на свою фабрику, где уже была мастером, бормотала что-то насчет важного собрания, куда ни в коем случае нельзя опаздывать. Простившись с нею, он сразу принялся ее ждать, ждал до позднего вечера, пока его не свалил сон.

Эрих протянул руку к Халькиной половине кровати, но она оказалась пуста. Затем включил свет. В дверь продолжали настойчиво звонить. Он вскочил с постели в ужасе: должно быть, что-то случилось с женой. Его взгляд упал на будильник: два часа ночи. Да, сомнений не было никаких, с Халькой беда. Иначе разве стали бы его беспокоить в такое время? Он бросился открывать дверь.

Перед ним в кожаной куртке и мотоциклетном шлеме стоял один из мастеров.