20
В предшествующие инаугурации дни Перелесов по совету экономического чекиста Грибова сидел тихо. Грибов сказал, что списки давно составлены и ждут своего часа. Сначала, пояснил он, грядет легкая точечная зачистка. Ребята спорят, ухмыльнулся он, до или после. Но это будет не та зачистка, о которой все думают.
«А какая?» — поинтересовался Перелесов.
«И не такая, как ты думаешь, — недобро пообещал Грибов. — Не по вершкам, а по корешкам. Вершки, что? Головы, их легко отвинтить, но сразу вырастают новые. Идеи — вот корешки! Перерубишь корешки, головы засохнут, загремят как погремушки вложенными в них горошинами».
Он хотел казаться уверенным, как человек при делах. Как если бы позорный бег с прижатой к стремени рукой за совершающим конную прогулку президентом был досадным недоразумением, а сейчас он твердо (охранно!) шагал за державным всадником. Но Перелесов чувствовал в нем проступающую сквозь бодрость, как синяк сквозь тональный крем, нервозность.
«Смотри, — посоветовал он, — раньше времени не загреми».
Ему было не отделаться от мысли, что он сидит в цирке и ждет появления на арене клоуна, но не такого, какой будет смешить почтенную публику, а другого, считающего за коллективного клоуна как раз саму почтенную публику, готовую смеяться и аплодировать всему, что он будет делать. Одесную от клоуна поспешала Пятка в православном платочке. Ошую — крутил сальто с переворотом свирепый кабан.
«А ты посоветуйся со своими, — по-смершевски сощурился Грибов, — не все же возле меня пастись».
«Сказали, иди за генерал-лейтенантом Грибовым, — ответил Перелесов, — он знает куда».
«В камеру! — рявкнул экономический чекист. — Куда еще? Чего нам надо? — с тоской посмотрел в расписной потолок с лепниной и огромной, как распустившая солнечные батареи космическая станция, золотой люстрой по центру. — Все ведь есть. Чего не жить?»
Они встретились в Большом театре на приеме для высших чинов дипломатического корпуса в перерыве премьерного показа балета «Дох Кихот».
«Думаешь, оборвется? — кивнул на люстру Перелесов. — Накроет нас?»
«Пластмасса, — презрительно поморщился Грибов, — с латунным напылением. Скрючится, осыплется через пару лет. Если и накроет, то легко. Таджички с узбечками подметут. Знаешь, сколько украли на реставрации? Второй Большой можно поставить. Но разве когда-нибудь было, — добавил задумчиво, — чтобы все жили хорошо, никто не воровал и всем всего хватало?»
«Было, — решил позлить друга Перелесов, — в СССР Не хорошо, а средне. Воровали, но не театрами. Не всего хватало, но с голода не умирали. Для человечества уже сказка».
«Так чего же ты… — помахал рукой Грибов военному атташе какой-то африканской страны, приветливо приподнявшему леопардовую пилотку. — Куда тянешь?»
«Не я, — напомнил Перелесов крылатые слова Самого: — У кого меньше ста миллионов долларов, тому стыдно называться патриотом, он ничего не сделал для России».
«Не до конца цитируешь, — уточнил Грибов. — Оставь себе десять, остальные отдай и не греши».
«Кто слышал?»
«Кто надо!» — произвел рукой в кармане пиджака некие манипуляции с прямоугольно выступающим сквозь ткань смартфоном экономический чекист. — Что же тогда твой СССР бесславно сдох?» — спросил он уже почти мирно.
«Потому и сдох, — вспомнил тоже бесславно, точнее беспобедно сражавшегося против СССР норвежского миллиардера-фашиста Перелесов, — что у него был шанс».
Один шанс убивает другой шанс, подумал он, результат — жизнь без шансов. Но остерегся вовлекать в сложную историософскую дискуссию о Великой Отечественной войне, Сталине и Гитлере Грибова.
«Был?» — оттянул Перелесова к приоткрытому с колышущимися многослойными занавесками окну Грибов. Уйдя под волнующуюся кисею, они присели на хрустнувший, определенно не мраморный подоконник, как бы отделились от разноговорящего общества — строгих черных смокингов, благоухающих, в драгоценностях, дам, парадных — в орденах под золотыми погонами — мундиров.
Перелесов отметил, что у реставраторов Большого все же имелась совесть. Псевдомраморный подоконник хоть и прогнулся под тушей Грибова, но не треснул, не обрушился.
«Возможно, шанс был, — между тем продолжил экономический чекист, отхлебнув из бокала пятилетнего «Hennessy», — да только… непонятный какой-то. Я тут недавно готовил материалы для переговоров по искусственному интеллекту, лезут сейчас к нам с этой хренью, как бы интеллект сам, без нас, не устроил ядерную войну, смотрел документы из железной радиоактивной — никогда не будут рассекречены — папки. Но пришлось распаять и как это… язык сломаешь! денуклеаризировать… Они нам предлагали в восьмидесятых уйти в третий мир, сползти к экватору, строить социализм вместе с индусами, вьетнамцами, китайцами, если получится. Научно доказывали, что социализм у азиатских ребят в крови, на генном, так сказать, уровне. За собой оставляли Европу, Штаты, Канаду с Австралией, Южную Африку, еще что-то, не помню. Чувствовали, суки, что глобальные Юг и Восток их кончат! А тут большой, на две трети мира, СССР: ни богатых, ни бедных, ни белых, ни черных, все одинаково желтенько-смугленькие, всем всего понемногу, по справедливости, кому рис, кому картошку, детишки в школе. Опять же этот… ленинский университет миллионов, нет, уже миллиардов по телевизору, партия наш рулевой, цензура, покой, порядок! Никаких беженцев, никаких мигрантов, никакого терроризма, все — атеисты, никаких попов с муллами и далай-ламами, семья — ячейка государства, дети — наше будущее, естественный товарообмен. Мы им — ресурсы, рабсилу, границу на замке, они нам — товары, технологии, идеи, чтобы всемирный советский народ не закисал. Гармония! У них нулевая рождаемость, у нас — конвейер, могли бы со временем их проглотить, растворить в себе. Тогда вообще — другой мир, новая цивилизация. Поперли бы в космос, растопили Антарктиду, озеленили Сахару… Не договорились с Андроповым. Сказал, мы тоже Запад, будем как вы, влезем в ваш проект. Принимай нас, Суоми-красавица! Была такая военная песня, выучил, наверное, в Карелии в советско-финскую, когда мы Выборг оттяпали. Стали, влезли, б..! Сейчас расхлебываем», — забился в занавеске, как огромный пингвин, Грибов.
«Ему-то что, — помог выпростаться другу из вертикальных белых волн Перелесов. — Говорят, знал, что жить всего ничего».
«Ошибаешься, — хмуро зыркнул по сторонам Грибов. — Хотел жить вечно, как твои…» — замолчал.
«Пилигримы, — подсказал Перелесов. — Они просят у Христа жизни вечной и беспечной».
«Выпросили?» — поставил пустой бокал на подоконник экономический чекист. Хотел подозвать официанта, но тот прошел мимо. Видимо, в его функции не входило обслуживать укрывшихся за занавесками неустановленных лиц.
Неужели знает, посмотрел в окно на опутанные светящимися гирляндами деревья Перелесов. Вряд ли, столько лет прошло.
Весна в год всероссийского молебна получилась ранней. Президент выбрал отличное время для инаугурации. Он входил в народ, как вечная весна в природу.