Президент пока молчал, и это беспокоило вицепремьершу.
Пошли дальше по повестке, даже не поставив вопрос по урокам труда на голосование, настолько он показался участникам совещания техническим.
Как наш секс, посмотрел в строгое, исполненное служебной ответственности лицо девчонки Перелесов. Она бы точно не явилась во дворец к британской королеве на благотворительный прием в бриллиантах. Страсть к драгоценностям, как-то заметила она, это разновидность умственной и социальной отсталости.
Перелесов не сомневался, что она доведет дело бесполого обучения в российских школах до конца. В качестве следующего шага выпускница колледжа Всех Душ планировала ввести психологическое тестирование младшеклассников на предмет осознания ими собственного пола с последующей постановкой будущих трансгендеров на учет в службу опеки во избежание эксцессов со стороны родителей в случае их скрытого или явного противодействия свободной воле ребенка. Перелесову уже виделась крепкая статья в Уголовном кодексе за подобное противодействие: штраф, лишение родительских прав, срок!
«В Пушкинском музее выставка Вермеера, — прислала на смартфон Перелесову сообщение девчонка, — а в 19.00 в Консерватории (Большой зал) орган (Бах, Рейнкен, Палестрина, Фрескобальде, Гендель). Можем успеть туда и туда».
Странно, подумал Перелесов, прикидывая, как бы пораньше смыться с совещания, почему она зовет меня на Вермеера и орган, а не на культовый, как писали в газетах и говорили по радио, спектакль «Ромео и Джульетта». Его поставил модный режиссер, недавно победительно вырвавшийся из-под домашнего ареста, назначенного ему за воровство бюджетных денег, причем не на театральной сцене, а в самом большом — в Государственном Кремлевском дворце — подвальном туалете, где по ходу постановки (без разделения по гендерному признаку) справляли нужду артисты и зрители.
Перелесов пришел к выводу, что это какой-то фантомный рефлекс. Разрушение жизни имело свою логику. Эта логика требовала ума. Но ум, даже включая такую его разновидность, как быстроум, не мог жить одним лишь разрушением, точнее, искусством самоуничтожения. Так эсэсовцы в концлагерях, роняя слезы, слушали классическую музыку в исполнении музыкантов в полосатых робах с желтыми шестиконечными звездами на груди. Некоторым из них они даже оттягивали свидание с газовой камерой.
«Любишь не только техническую культуру?» — написал Перелесов девчонке.
«Надо пользоваться, пока есть возможность», — рассудительно ответила та.
«Не могу, дела!» — написал Перелесов.
«Какие?» — поинтересовалась девчонка, видимо полагавшая, что главное свое дело на сегодня он уже сделал.
«Собираюсь изменить мир», — честно признался Перелесов.
«Не смею мешать», — приветливо, но холодно, как на идиота, с которым для пользы дела иногда приходится иметь технический секс, посмотрела на него девчонка.
22
Конечно же, он ни секунды не верил, что единожды (с ним) разлучившая колени на слепой псковской турбазе Анна Петровна — мать Максима Авдотьева.
Банная фраза «Он тоже любил тебя» отправила Перелесова в прошлое, причем не просто исчезающе догорающее в настоящем, как положено по закону памяти, но протягивающее к шее Перелесова пылающие руки. Он подумал, что это божественное, от которого не уклониться и не спрятаться, объятие.
Перелесов недавно перечитывал Аркадия Гайдара. Ему нравился этот писатель. Он был безжалостен к врагам революции, по ночам ему снились убитые им (контрреволюционные) дети, и он, стоя перед зеркалом в ванной, резал себя бритвой. А потом, выйдя из лечебницы, писал для детей о детях с удивительной душевной теплотой и любовью. Про сына Аркадия Гайдара Перелесов мало что знал, а вот внуком, в два года располосовавшим, отправившим на помойку вторую (СССР) экономику тогдашнего мира, искренне восхищался. Это был поистине ленинско-солженицынский, топориный замах. Внук Аркадия Гайдара, не важно — снился ему или нет убитый «Молот», расплющенный под обломками рухнувшей кровли на Байконуре космический челнок «Буран», канувший в Лету «ЗИЛ», где некогда в заводской театральной студии страдал от творческой несвободы отец Перелесова, стоил сотен Грибовых, пытавшихся сейчас что-то сложить из гайдаровских экономических щепок. Вот как надо любить наше будущее — детей, и наше все — Россию, с теплотой думал о деде-писателе и внуке-экономисте Перелесов.
В одном из рассказов великого деда он наткнулся на слово костровые. Так, оказывается, назывались ответственные за разведение ритуального вечернего костра пионеры. «Взвейтесь кострами синие ночи», — Перелесов еще не успел забыть славную песню.
Вычислив местонахождение Максима по синему лучу на «Молоте», хотя неизвестно было, кто кого вычислил, Перелесов понял, что определен Божественным Провидением в костровые. У Гайдара они собирали сухие ветки, формировали скелет костра и, видимо, имели преимущественное право на спички. Перелесов такого права на спички не имел и скелет костра пока представлял слабо.
Конечно же, он (уже без охранника и служебной машины) побывал в дальнем застекленном цехе на «Молоте», но, естественно, никаких следов Максима не обнаружил. Он, впрочем, особо и не надеялся. Где материальные следы — там Грибов, конкурирующий костровой при государственных спичках. Он же, Перелесов, там, где синие ночи, точнее, взвивающиеся в космос синие лучи.
Грибов ходил с телефоном, который было невозможно прослушать, гордо ездил на седьмом по счету, начиная от президентского, отечественном лимузине, строил Городскую крепость.
Перелесов — собирался грохнуть, как Иван Карамазов, кубок об пол, опрокинуть, как спятивший гроссмейстер, все шахматные доски на сеансе одновременной игры, чтобы начать другую, никому кроме него не известную игру. Ему уже виделась в безоблачном российском пограничном небе армада яйценосных дирижаблей (новых шахматных фигур), несущих не грибовскую крепостную, не линдонскую расчлененную, а его, Перелесова, благую весть!
…После бани на слепой турбазе Анна Петровна, не дожидаясь его, ушла по заиндевевшей траве в свой номер. У Перелесова и мысли не возникло поскрестись к ней ночью, чтобы продолжить. Спетая в лунной банной темноте песня состояла из единственного без припева куплета.
Из кустов черной тучей выломился Верден, повалил Перелесова на крыльцо, дружественно обмазав ему щеку слюнями и чем-то неистребимо вонючим. Василич упорно кормил пса варевом из перловки с петушиными головами с близлежащей бройлерной фабрики и свиными потрохами с немецкого свинокомплекса. Перелесов однажды поинтересовался судьбой недешевого сухого собачьего корма, который он привозил на базу. Василич угрюмо отвел его в лодочный сарай, показал запечатанные мешки. «Я
не буду кормить пса этой дрянью, пусть ест вонючее, но натуральное». «Тогда продай кому-нибудь», — посоветовал Перелесов. «Да кто же это здесь купит? — изумился Василич. — Сколько, Леснович, говоришь, платил за мешок?»
Перелесов задержался на крыльце с радостно привалившимся к нему Верденом. Ему казалось, что примятая секретаршей трава расправляется, оживает под звездным небом. Он, подобно средневековому звездочету в остроконечном колпаке, всматривался в бесконечную Вселенную, пытаясь по наитию определить, какие звезды живые, а какие давно умерли и испускают мертвый свет. А вдруг, мелькнула странная мысль, они все мертвы и я вижу скелет Вселенной… А внизу и вокруг, взгляд, оттолкнувшись от лунного озера в камышах, вернулся на серебрящуюся в инее траву, скелет России?
…Он как будто вновь оказался на склоне набережной Москвы-реки, напротив Дома международной торговли и Трехгорной мануфактуры (изгибистых, как выпрыгнувшие из воды рыбы, небоскребов Москва-Сити тогда не было и в помине), где Авдотьев испытывал прибор, мобилизующий жуков посредством генератора биологических, так он их называл, волновых колебаний.
«Эти волны — швы, удерживающие, сшивающие мир, — объяснил Авдотьев, когда они, стряхнув с одежды жуков, поднялись наверх и направились (куда же еще?) в гастроном за вином. — Их можно укрепить, почистить, направить куда надо, а можно ослабить, распустить, и все покатится… — огорченно махнул рукой. — Как сейчас».
«А куда надо направить?» — Перелесову показалось, что крохотный твердый жучок каким-то образом проник ему в ботинок и теперь ползает там, покусывая сквозь носок.
«Биологические законы едины для всего живого, иначе как бы Бог всем управлял?» — Авдотьев, похоже, одновременно разговаривал с Перелесовым и с кем-то еще — невидимым и всезнающим.